Бронепоезд стоял под парами. Было ясно, что долго Гатчину удержать не удастся. Посланные в пехоту товарищи возвращались. Пришел Женя Людкевич, пришел Павел Гервинский…

— Как там? — с тревогой спрашивали бойцы.

— Трудно, белые прут…

Товарищи рассказывали о тяжелых, неравных боях. Впрочем, об этом можно было и не распространяться. Бои шли уже рядом, белые ворвались в город, была слышна яростная пальба на соседних улицах.

Ждали до последней минуты. Белые подошли уже к самому вокзалу, еще минута — и они выберутся на железнодорожное полотно. Больше стоять тут было нельзя. Загремели буфера бронированных площадок, поезд тронулся. И в это мгновение раздались выстрелы. Наблюдатель на бронепоезде увидел, как на перрон выбежал красноармеец в разодранной гимнастерке, с винтовкой в одной руке и с гранатой в другой.

— Вася! — узнал наблюдатель. — Алексеев, сюда!

Вася вскочил на подножку бронеплощадки, катившейся вдоль перрона. Дружеские руки подхватили его.

— Целый?

— Мне что! А вот их там осталось, кажется, немало.

Вася махнул рукой в сторону станции, где дрался еще минуту назад.

Бронепоезд вырвался из Гатчины, но очень скоро ему пришлось побывать там снова — на рассвете следующего дня. Он выходил на позицию к станции Пу-дость, когда с тыла от Дудергофских высот открыла огонь прямой наводкой артиллерия белых. Бронепоезд оказался в мешке. Враг спереди, враг сзади, враг на фланге… Его не было только с одной южной стороны. Люди могли отойти туда, но это значило бросить бронепоезд.

— Легче пустить себе пулю в лоб, чем уничтожить такую машину, — сказал командир.

Он твердым взглядом посмотрел на товарищей:

— Будем прорываться через Гатчину!

И поезд снова двинулся вперед, на врага.

Детали операции разработали уже на ходу. Через Гатчину в Питер идут две железные дороги — Балтийская, на которой был сейчас бронепоезд, и Варшавская, на которую ему предстояло выйти. Эту линию враг перерезать еще не успел. Но перейти на нее бронепоезд мог только в самой Гатчине, где был уже враг.

Без огней, во мгле, под проливным дождем поезд продвигался к Гатчине. Когда до нее осталось два-три километра, командир скомандовал: «Полный пар!» Так, на бешеной скорости влетели на Гатчинский вокзал. От резкого торможения всё полетело с мест. Несколько бойцов соскочили с площадки и перевели стрелку — на Варшавскую дорогу. Вася Алексеев не видел этого, всё дело заняло несколько минут, а он лежал у своего пулемета и длинными очередями сек по вокзалу, по ближним путям, не давая белым подойти.

Артиллеристы Юденича не успели и спохватиться. Когда они открыли огонь, бронепоезд выходил уже на Варшавскую линию. Теперь было рукой подать и до станции Татьянино. Там можно было остановиться и занять боевую позицию. Там были свои.

Так совершил эту трудную операцию путиловский бронепоезд № 44 имени Володарского. «Призрак Володарского» — называли его белые. Он, в самом деле, подобно призраку, пролетел через город, занятый врагом, но Вася Алексеев и его товарищи тут же огнем заставили белых почувствовать отнюдь не призрачную, а боевую силу бронепоезда.

Это произошло 17 октября 1919 года, а 3 ноября бронепоезд имени Володарского снова подошел к Гатчинскому вокзалу, он ворвался в город вместе с красноармейскими частями, гнавшими белых. Так еще раз попал в Гатчину Вася Алексеев. Теперь ему предстояло тут работать — наводить революционный порядок, восстанавливать Советскую власть. Он стал председателем Гатчинского ревкома.

Расставание было недолгим — пожал товарищам руки и закинул за плечи тощий вещевой мешок.

— Счастливо, Вася, поправляйся скорее! — кричали ему вслед.

Товарищи точно провожали его в лазарет, а не на работу. У него был плохой вид в последнее время, здоровье сдало, это видели все, только он один не хотел этого признавать, он один смеялся над недугом. Ушел с бронепоезда и сразу погрузился в новую работу — весь, с головой. Иначе он не умел и не мог.

В двадцатых числах декабря Вася приехал из Гатчины в Питер, домой. Он вошел в комнату и слабо улыбнулся бросившейся навстречу Марии:

— Что-то раскис я, видно, простыл в поезде. Холодина…

Ему было трудно говорить. Силы как-то сразу оставили его, бил жестокий озноб.

— Простыл я, здорово простыл, — виновато бормотал он.

Но это была не простуда. Тяжкая болезнь накинулась на переутомленный, уже подорванный организм — сыпняк. Старый врач, которого позвала Мария, поставил диагноз сразу. Вася уже не слышал его слов, он был без сознания.

Несколько дней Мария не отходила от постели мужа. Она не замечала, как наступали ранние сумерки и как занимался за окном поздний, тусклый декабрьский рассвет. Всё для нее смешалось, всё сосредоточилось на одном — спасти, выходить Васю.