Женщина повертела ордер в руках. Кожа на ее лице как-то натянулась, черты словно окаменели. Она молчала, враждебно разглядывая пришельцев.

Вася достал из кармана плитку шоколада — свой сахарный паек, разломил и протянул женщине половину:

— Пожалуйста. Для доброго знакомства.

— Мерси. Я сладкого не люблю.

Они пошли по комнатам. Комнат было много. Как тут жила эта женщина одна? Муж ее, наверно, сбежал к белым, а может быть, за границу? Мебели почти не было. Должно быть, хозяйка ликвидировала ее, понимая, что скоро появятся новые жильцы. Лишь в одной комнате стояло вместительное сооружение, очевидно, для одежды.

— Удобный комод, — заметила Надя.

— Это, к вашему сведению, называется не комодом, а ши-фонь-е-ром, — насмешливо разделяя слоги, процедила женщина.

И Надя, большая, сильная, русоволосая красавица, чей бойкий нрав хорошо знали на заводе Сименса-Шуккерта, вдруг залилась краской. Было обидно, что она в чем-то сплоховала перед этой буржуйкой.

— Ничего, Надя, — спокойно сказала Вася. — Правильно называть всякие вещи мы научимся. Потруднее дела есть, и то не робеем.

Он снова достал из кармана шоколад, протянул его Смолиной:

— Ешь. Может, что и не какой-нибудь там особенный Бликен-Робинсон, да ты ведь не бывшая барыня, не побрезгуешь.

Даме в халате он больше шоколада не предлагал. Отношения определились.

Через несколько дней Вася и Маруся переехали на новую квартиру. Вернее сказать, перешли. Пожитков у них было немного, брать подводу не пришлось.

В квартире были все друзья, дама куда-то исчезла, но Маруся трудно привыкала и к Васиным друзьям. Откуда она была? Надя Смолина быстро определила: не фабричная. Выросла она где-то в Литве и в Питер попала с потоком беженцев, которых гнала война.

В книге актов гражданского состояния о ней записано: «Курочко Мария Иосифовна, гр. Виленской губ., Свенцянского уезда, деревни Дуботравка. Служащая в Детском Селе. 19 лет».

Запись эта сделана 6 мая 1919 года, когда Вася и Мария зарегистрировали свой брак. Раньше Маруся работала в комендатуре возле Нарвских ворот машинисткой. Вася бывал в комендатуре часто. Может быть, они познакомились там?

Соседи знали, что мать у Маруси — простая женщина, но растила девочку, видно, «барышней»: многое из того, что Надя Смолина привыкла делать с детства, было Марусе совсем непривычным. Когда надо было поставить самовар, она надевала перчатки, боялась запачкать руки. Надя пошла с ней стирать, перестирала гору белья, смотрит, Мария еще не управилась со второй рубашкой… Конечно, эта неприспособленность особенно давала себя знать в то суровое и трудное время. Но с Васей Мария ничего не боялась. Он стал для нее всем — любимым и наставником, защитой и опорой.

Они были очень дружны. Товарищи называли их ласково и насмешливо голубками, но жить им вместе довелось совсем немного.

Шел грозный девятнадцатый год. Гражданская война звала бойцов.

29 октября 1918 года в Москве открылся Первый Всероссийский съезд союзов рабочей и крестьянской молодежи. Собрались вместе ребята Питера и Москвы, Урала, Украины, Средней России, Севера, Юга, чтобы объединить свои организации в один Союз — Российский Коммунистический Союз Молодежи. В этот день родился комсомол. Сбылось то, о чем мечтали путиловские парни в подпольных кружках за Нарвской заставой, о чем говорил им когда-то Вася Алексеев на сходках в деревне Волынкиной за Красным Кабачком.

Тысячи юношей и девушек составили поначалу этот Союз. Их поколению было суждено увидеть, как руководимый партией коммунистов, верный ее идеям, он станет многомиллионным. Этот союз назван Ленинским, потому что Ленин стоял у его колыбели, Ленин был его отцом.

«Задача коммунистической молодежи — быть в первых рядах борцов за новую жизнь», — сказал Владимир Ильич делегатам съезда, и слова его стали заповедью комсомольцев.

Этой заповеди был верен до последнего своего часа и Вася Алексеев, один из тех, кто заложил первый камень великого здания Союза молодежи. Но теперь, когда осуществилось то, для чего он столько работал и боролся, коммунист Алексеев был уже на других участках, куда посылала его партия. Комиссар по судебным делам, народно-революционный судья, ответственный агитатор райкома…

Он служил партии, и это значило для него всегда быть там, где борьба острее всего. Звонили с завода: в мастерской заваривается волынка. Агитатор райкома натягивал кепку и спешил на завод. Он знал, как обстоят там дела. Тысячи рабочих ушли воевать, ушли лучшие, а среди немногих оставшихся, измученных голодом и лишениями, мог поднять голос и какой-нибудь Васька Лохматый, науськанный эсерами и меньшевиками. Был такой Васька на Путиловском в пушечной мастерской. Демагог и горлодер, он залезал на трибуну, потрясая ржавой селедкой, выданной по пайку, и злобно ругал рабочую власть. Вася приходил в мастерскую и схватывался с Лохматым. Он не улещивал, ничего не пытался замять. Говорил напрямик:

— Трудно нам? Да, трудно, враг наседает со всех сторон, хочет свалить Советскую власть. Можете вы отделить себя от этой власти? Мы сами ее установили, это наша власть, и никто не даст нам счастливой доли, кроме нее. Советская власть народная, и потому она должна победить, но для этого почва под нами должна быть крепкая. Значит, гнать надо тех, кто тянет в болото, всяких недоброжелателей, вроде Лохматого, гнать беспощадно!

Он говорил о светлом завтрашнем дне, навстречу которому идет народ через бури и муки борьбы, говорил горячо и страстно, словами, увлекавшими и зажигавшими людей.