Я продолжал скитаться, наблюдал, прислушивался, впитывал в себя все, что удавалось узнать от людей. Я понял, что в мире существуют огромные империи, что люди, его населяющие, живут в разных странах и принадлежат к разным национальностям, что среди них есть самые настоящие бандиты, причем, даже совершив какой-нибудь маленький взрыв, они могут попасть на экраны телевизоров и обрести славу. Человек, под началом которого состоит полсотни человек, становится героем выпусков теленовостей с таким же успехом, как и тот, кто командует миллионами.

Злодеи служили объектами не менее пристального внимания соперничающих между собою наблюдателей, чем жертвы.

Лица Эвалов — Билли Джоэла, Доби и Хайдена — были знакомы всем, ибо тоже часто мелькали на телевизионных экранах. Принадлежали ли убийцы Эстер к какой-либо тайной организации? Много говорили о законспирированном движении за выживание, участники которого скрывались в глуши лесов, прячась за высокими заборами с колючей проволокой, под охраной свирепых псов, ибо не доверяли любой власти.

Разнообразные тайные организации существуют везде. Есть, например, общины христиан-фундаменталистов, члены которых заявляют о приближении Судного дня. И имеют на то более веские, чем прежде, основания.

Возможно, братья Эвалы принадлежали к подобной общине.

Грегори Белкин, отчим Эстер, негромко, но вполне убедительно говорил о заговорах против богобоязненных людей. Невинность Эстер имела символическое значение — ее убийц ждала кара небесная. Террористы, бриллианты, фанатики — эти слова чаще всего звучали, когда на экранах появлялось лицо Эстер и упоминалось ее имя.

Случайно или намеренно, но все сообщения — в печати, по радио или телевизору, в Интернете — были полны тревоги, фатализма, страха перед будущим и при этом казались нелепыми и даже смехотворными.

Как я уже говорил, понять все это мог любой призрак.

Однако я не понимал, почему мне вообще приходится думать о чем-то. Почему я пробудился от глубокого, так похожего — лишь похожего — на смерть сна и очутился в компании Билли Джоэла, Хайдена и Доби, чтобы затем стать свидетелем их ужасного преступления?

Как бы то ни было, но я утратил интерес к бесцельному странствованию, желание просто существовать и ненавидеть.

Теперь я хотел все видеть и постигать, в полной мере использовать возможности своего свободного от плоти бессмертного разума, мощь которого увеличивалась с каждым пробуждением. Ведь всякий раз, возвращаясь во тьму, вместе с приобретенным опытом я уносил с собой новые чувства, становился решительнее и смелее.

Конечно, все это дарил мне очередной повелитель — своими ответами, поступками, приказаниями.

Меня, однако, мучил еще один важный вопрос. Да, я вернулся. Да, я хотел вернуться. Но разве своим поведением в прошлом я не исключил возможность возвращения?

При желании я, пожалуй, готов вспомнить, что именно совершил. Нужно позабыть на время об окружающем мире со всей его роскошью и суетой. Я Азриэль. Азриэль помнит собственные поступки.

Я убил своих повелителей.

При желании я могу рассказать о множестве магов помимо тех, о которых уже поведал. Я, например, до сих пор ощущаю запах кожи, слонов и ароматического масла, окружавший меня в лагере Великих Моголов, вижу мерцание огней за колышущимися шелковыми стенами, перевернутую шахматную доску и раскатившиеся по разноцветному ковру крохотные фигурки из золота и серебра.

Крики людей: «Убей его! Это демон! Отправь его обратно в прах!..»

А вот Багдад. Под самыми окнами домов идет битва. И снова крики: «Обратно в прах! Исчадье ада!..» Замок неподалеку от Праги… Комната с ледяными каменными стенами высоко в Альпах… Более того, я словно вновь слышу слова, произнесенные в Париже, в комнате колдуна, где на оклеенных пестрыми обоями стенах плясали отсветы газовой лампы: «Этот Служитель больше не служит!»

Да, я доказал и себе, и всем им, что способен убивать и порабощать.

Так где же таится тот загадочный коварный разум, который вызвал меня и заставил стать свидетелем столь ужасной демонстрации силы?

Я, может, и хотел бы возненавидеть его за свое возвращение в мир, к жизни и ко всему с нею связанному, но — увы. Я не в силах был забыть ни глаза Эстер, ни сверкающие витрины на Пятой авеню, ни тепло, гревшее подошвы моих ботинок, ни руку обнявшего меня доброго незнакомца.

Я был свободен и полон любопытства. Я вновь оказался на орбите жизни. Я попал в самую гущу странных событий. Однако меня направлял отнюдь не Господь Бог.