В пятнадцать лет ты еще не взрослый и уже не мальчонка. Нечто среднее.

Ромке хотелось самостоятельности и вольной жизни, но он опасался оторваться от дома. Что там ждет впереди? Кто поможет, если рядом не будет доброй Матреши, Димы, отца, братьев Зарухно и Аллы?

Алла вдруг стала ему ближе всех. Когда на последнем уроке зачитали список тех, кто перешел в восьмой класс, и его фамилии не оказалось, она, опечаленная, подошла к нему и предложила:

— Хочешь, все лето буду заниматься с тобой?

— Нет, — твердо сказал он. — Зачем же тебя наказывать, когда во всем виноват только я. Переэкзаменовка меня не спасет. «Цирпила» сумеет поставить такие преграды, что я непременно провалюсь. Зачем же нам портить лето? Пусть каникулы будут каникулами.

Но сам-то он переживал, только вида не показывал. Ведь стыдно оказаться среди тупиц и олухов, когда Фридка, у которой лишь ветер в голове, беспрепятственно на троечках перешла в следующий класс. Не останется он на второй год в седьмом классе. Не бывать этому!

Заикаясь от смущения, Ромка признался отцу, что запустил уроки и не перешел в восьмой класс.

— Не хочу бездельничать — повторять то, что уже проходил, пойду работать, — сказал он.

— Зачем же работать без специальности, — заметил отец. — На машиниста учись. Самое милое дело. В месткоме путевки в железнодорожный фабзавуч есть. Взять тебе?

— Возьми, — согласился Ромка, и сам под диктовку отца написал заявление.

В ожидании вызова он держался среди ровесников с таким видом, точно не школа вынудила его расстаться с ней, а он сам не желал больше удостаивать ее своим присутствием.

— Довольно штаны на парте протирать, пора делом заняться, — солидно говорил он ребятам, словно уже трудился на заводе и был самостоятельным.

Многие мальчишки завидовали его решимости. А «краснокожая» Зина Цветкова даже сказала:

— Я знаю, ты будешь летчиком или артистом.

— Очень-то надо. Найдутся другие дела, — ответил Ромка.

Он продолжал ходить в гимнастический зал, с братьями Зарухно играл в футбол и баскетбол, а по вечерам бывал в саду клуба железнодорожников или в кино.

Однажды, после веселого фильма с Патом и Паташоном, Алла попросила проводить ее домой.

Вечер был тихим и теплым. Мимо с писком проносились не то стрижи, не то летучие мыши. Стебниц была в белой кофточке. Опасаясь, как бы какая-нибудь из мышей не вцепилась в нее, Алла то и дело озиралась. А Ромке казалось, что она боится чего-то другого. Ему еще не доводилось провожать девочек, поэтому он зашагал в некотором отдалении, облизывая пересыхающие губы, и не знал, что говорить. Первой нарушила молчание Алла.

— Когда уедешь, наверное, забудешь меня?

— Нет, не забуду. Хочешь… поклянемся дружить всю жизнь.

— Хочу. Но чем мы скрепим клятву?

— Кровью.

— Я согласна.

Алла остановилась под электрическим фонарем, протянула левую руку и, прикусив губу, ждала.

Ромка вытащил перочинный ножик и острием царапнул ее запястье, затем такую же царапину сделал и себе. Смешав кровь, он торжественно сказал:

— Клянусь!

— Клянусь, — повторила она.

Соблюдая заведенный в школе ритуал, Ромка напомнил:

— Клятву надо закрепить.

— Я могу, — смутилась девочка, — но мне придется рассказать бабушке, что мы целовались. Ты, наверное, не захочешь, чтобы она знала об этом?

— Ну, если бабушка, тогда конечно.

— К тому же у меня губы потрескались, — продолжала оправдываться Алла. — Потрогай… не бойся.

Он слегка дотронулся до ее чуть запекшихся губ. И тут девочка неожиданно прикусила его палец. При этом сделала испуганные глаза, словно ожидая наказания.

Другую девчонку за такое озорство Ромка схватил бы за нос и заставил кланяться, просить прощения, а Стебниц он не тронул. Лишь сунул укушенный палец в рот и дурашливо сосал его.

Алла хихикнула.

— Ах, так? — воскликнул Ромка и, крепко обхватив шею, не поцеловал, а скорее — куснул девчоночьи губы. — Вот тебе!..

— И не больно… вовсе не больно, — сказала девочка, отталкивая его от себя.

Дальше они пошли уже не рядом, а на некотором расстоянии друг от друга.