Выходка преподавателя не испугала литейщиков, скорей смутила.

— Паша, что ты за чепуху молол относительно истребителей? — спросил Лапышев у Прохорова. — Ты действительно считаешь себя создателем всех ценностей человечества, а других паразитами? А ведь сам-то пока — обыкновенный истребитель жратвы, одежды, инструмента и материалов.

— А ты пойди и наклепай на меня, — окрысился Прохоров. — Может, разряд прибавят.

— За такие слова следовало бы по морде съездить, но я воздержусь — не хочу, чтобы из-за какого-то олуха выгнали из фабзавуча.

— А я не струшу и за «олуха» тресну, — сжав кулаки, пообещал Прохоров.

Он хотел было ринуться на Лапышева, но его удержали.

— Хватит вам! Сейчас «Сивуч» придет.

И в это время в дверях действительно появился заведующий учебной частью — Александр Маврикиевич Александринский. Это был рослый и упитанный мужчина. Гладкая прическа на круглой голове и топорщившиеся под носом усы делали его похожим на ушастого тюленя. Только тюлень, наверное, был менее свиреп.

Строго взглянув на притихший класс, завуч спросил:

— Кто-нибудь из вас может вразумительно объяснить, что на механике произошло?

Литейщики молчали. Кому хочется высовываться перед обозленным завучем? Лишь Ромка, приметив, что взгляд Александринского устремлен на него, поднялся и промямлил:

— Нам был задан детский вопрос: «Нужна ли рабочему теория?» Мы уже выросли из штанишек… ответ очевиден. Поэтому промолчали. А преподаватель рассердился и ушел. Я думаю, что он поступил непедагогично…

— Не вам судить, что педагогично, а что непедагогично, — оборвал его завуч. — Кто же из вашей группы против теории? — И он перевел взгляд на Прохорова.

Тому ничего не оставалось делать, как подняться.

— Еще кто? — продолжал интересоваться Александринский. — Больше никого? Ну, что ж, Прохоров, я вам иду навстречу — освобождаю от теории. Можете покинуть класс. С завтрашнего дня вы будете числиться помощником вагранщика.

— Это что ж — разнорабочим?

— Нет, учеником разнорабочего.

Завуч шел на столь крутые меры, чтобы наладить дисциплину в классе. Но у него ничего не получилось, потому что одни фабзавучники, закончив семь — восемь классов, скучали на уроках, а другие — не имели достаточного образования, чтобы воспринять преподаваемое. Да и не все преподаватели обладали твердыми и решительными характерами.

Математику и физику преподавал чудаковатый изобретатель. Он порой даже заискивал перед фабзавучниками, лишь бы те не шумели и не привлекали внимания завуча. Перед ним у доски можно было поломаться:

— Не успел выучить… На том уроке не понял вас.

— Ну, хотя бы то, что усвоили, — просил преподаватель.

— Вы так говорили, что в голове не удержалось, — нагло выдумывали лентяи, — повторите, пожалуйста.

И математик, боясь, что его обвинят в плохом преподавании, третий и четвертый раз повторял пройденное.

Замотанный обществовед, прозванный «Глухарем», прибегал в класс в пальто и шляпе. Сбросив на стул верхнюю одежду, он, словно заведенный, принимался «токовать»: говорить хрипловатым и стертым голосом усталого оратора. Впереди сидящие фабзавучники видели, что глаза его скрытые за толстыми стеклами очков, почти сомкнуты, а волосатые уши — заткнуты ватой.

«Глухарь», видимо, никого из своих учеников не видел и не слышал. Гомон в классе до его слуха, наверное, долетал, как мушиное жужжание. Слушать его было неинтересно и скучно, поэтому одни играли в щелчки, в чепуху, рассказывали анекдоты, другие — открыто дремали, третьи — читали книжки.

У Ромки на такие случаи всегда были томики стихов, которые он ежедневно брал в библиотеке, и, как «глухарь», он умел отключаться от всего окружающего и читать творения поэтов.

Чужие стихи порождали какое-то еще незнакомое чувство, чем-то похожее на томление и грусть. Громачев проглатывал по две-три книжки в день и жажду к чтению не утолял.

Однажды во время черчения Громачев так увлекся стихами Козьмы Пруткова, что не заметил, как перед ним очутился преподаватель черчения Сергей Евгеньевич Мари — всегда подтянутый высокий блондин, носивший толстовки и твердые, ослепительно белые воротники с «бабочкой».

— Прошу прощения, — сказал он и, взяв от Ромки раскрытый томик, вслух прочитал: