Оиси с непроницаемым лицом смотрел, как Кай пытается встать, чтобы защититься от грядущей расправы. Но нанесенный Харой сокрушительный удар вновь швырнул его на землю, а следом опустился боккэн Хазамы…

С этого мига спасения для полукровки не было. Воины обрушили на него всю свою бессильную ярость. Ублюдок, демоново отродье, выросшее среди них по милости их князя… лишь для того, чтобы обесчестить его гордое имя, его единственное дитя, его самураев, а вместе с ними – и весь народ провинции Ако.

Оиси заставлял себя наблюдать за избиением, однако внимание его то и дело ускользало: к господину Асано с поникшими плечами, в ступоре глядящему в землю; к госпоже Мике, вздрагивающей от каждого полученного Каем удара, словно избиению подвергалась она сама; к господину Кире, на лице которого расцветало плохо замаскированное удовольствие…

Мика, казалось, вот-вот расплачется. И хотя Оиси очень гневался на нее за слабость, сердце вдруг кольнуло от непрошеной мысли – а каково было бы его жене, стань жертвой наказания он сам?..

Но тут каро накрыла новая волна стыда – по щеке госпожи все-таки скатилась слезинка. Пробежала по лицу, оставляя солнечно-серебристую дорожку… Девушка замерла, борясь с подступающими рыданиями. Оиси не мог припомнить ни единого случая, когда она плакала бы на виду у всех. Разве что когда умерла ее мать, а ведь в то время госпожа Мика была совсем ребенком. Женщина-самурай не должна плакать открыто – и уж во всяком случае, по такому постыдному поводу! И все-таки Оиси ясно видел, что душа девушки просто утопает в слезах…

Интересно, о чем она так горюет? Об участи отца? Или о Кае? Кае, который, рискуя жизнью, в одиночку убил кирина… который сегодня опять рискнул жизнью и судьбой, защищая честь господина и госпожи… честь Ако. Который тайно обучал его, Оиси, сына искусству владения мечом, постепенно завоевывая уважение и послушание юноши – так же, как завоевал он сердце дочери князя Асано.

Оиси бросил взгляд в другой конец арены, откуда Тикара раньше наблюдал за поединком с нескрываемой гордостью тайного посвященного.

Сын исчез. Не смог наблюдать жестокую расправу над своим учителем. Зато – в отличие от всех остальных участников драмы – он ушел отсюда по собственной воле. Оиси перевел глаза на своих людей, вымещающих на Кае отчаяние, безысходность и чувство униженности. Если их не остановить, они забьют полукровку до смерти. Отдать приказ? Пусть прекращают? А есть ли у него на то полномочия?

Адъютант сёгуна по-прежнему критическим взглядом следил за происходящим. Казалось, он доволен тем, с каким рвением исполняется распоряжение его господина, но доволен не слишком – Кай все еще шевелился, слабо пытаясь защищаться, и это мешало адъютанту объявить о конце экзекуции.

Внимание каро привлек Басё. До сих пор бывший монах держался подальше от центра потасовки, зная о своей могучей силе. Но вот он резко шагнул вперед, словно принял какое-то решение. Другие самураи подались в стороны – одного присутствия огромного воина было достаточно, чтобы вокруг все расступились. Он занес боккэн, и решимость на его лице сменилась состраданием.

«Прости», – прошептал великан, глядя на Кая, и нанес точный, выверенный удар, от которого полукровка наконец лишился чувств. Опустившись на колени, Басё принялся освобождать обмякшее тело от доспехов, чтобы прекратить избиение. Адъютант Токугавы не возражал, и Оиси подал знак остальным помочь Басё.

Когда лишенного доспехов, окровавленного Кая поволокли прочь с арены, выглядел он обычным уязвимым человеком. Оиси посмотрел на господина Асано и его дочь. Глаза девушки вновь были полны слез, но теперь в них читались стыд и раскаяние. Выходит, облегченно вздохнул каро, госпожа Мика понимает, что натворила. Это хорошо, иначе он больше никогда не смог бы испытать к ней сочувствия.

Гости вокруг наконец зашевелились, потянулись прочь с трибун. Теперь господин Асано и Мика-химэ также вправе удалиться. Адъютант Токугавы отправился докладывать хозяину о том, как был обуздан строптивый нелюдь.

Оиси остался стоять на месте. Ноги будто вросли в землю. Только что он увидел, как самым уважаемым самураям, воинам высочайшего ранга, пришлось совершить деяние, до которого могли опуститься только павшие разбойники и бродяги – избить до полусмерти беззащитного человека. Теперь же он смотрел, как они швыряли боккэны в смешанную с кровью грязь и направлялись к нему за дальнейшими приказаниями. Остальные самураи, также присутствовавшие на турнире, молча выжидательно смотрели в его сторону из разных уголков арены.