Лазариты вели его, петляя между стоявших в беспорядке палаток, под ногами чавкала грязь, растоптанная бесчисленными копытами и сапогами, перемешанная с конским навозом и отбросами. Людей вокруг было превеликое множество — солдаты, рыцари, оружейники, торговцы в чалмах и итальянские купцы; прогуливались лагерные шлюхи, носились дети, громыхали кузницы, лучники оперяли стрелы, бежали пажи с поручениями, возницы вели упряжки волов, проезжали верховые рыцари, конюхи охаживали тяжелых и грозных с виду боевых коней.

Но при всей этой невообразимой скученности один вид рыцарей в плащах с зелеными крестами заставлял толпу расступиться и образовать широкий проход. На них глазели молча, кое-кто осенял себя при виде лазаритов крестным знамением.

Солнце, невидимое за пеленой низких облаков и висящей в воздухе пыли, уже склонялось к горизонту. Ехавший рядом с Мартином прокаженный рыцарь заметил, что эта изнурительная духота держится уже давно, а дождя все нет и нет. Ливень, по крайней мере, принес бы свежесть.

Мартин промолчал. Прокаженные воины невозмутимо беседовали о погоде, словно ничто иное их не волновало, тогда как сам он едва не задыхался под шлемом — и не только от духоты и зловония лагеря. Его ужасало, что отныне ему придется находиться среди больных проказой, которая не только заразна, но и неизлечима. Предполагал ли нечто подобное Ашер бен Соломон, посылая сюда будущего зятя? Едва ли. Но теперь Мартину волей-неволей придется оставаться с лазаритами, пока не подвернется случай бежать. Но куда? Вокруг шумел многотысячный лагерь, но это было не просто скопище разноплеменных людей — здесь все было на виду, учтено и сосчитано: монахи отмечали в особых списках, сколько и у какого костра воинов на довольствии и к какой палатке прикреплен каждый из них.

В ответ на его вопрос лазариты пояснили, что это необходимо, чтобы рассчитывать количество провианта и знать, кто где расквартирован, чтобы в случае тревоги командиры могли быстро собрать своих воинов. За палатками торговцев и землянками, в которых ютятся прачки, слуги и иной люд, прибившийся к лагерю крестоносцев, также ведется надзор, ибо в огромном скопище людей могут оказаться лазутчики Саладина. В точности так за воинами-новичками присматривают специально назначенные сержанты.

Провожатые Мартина поясняли: здесь без числа всякого сброда, поэтому ни один лазарит не удаляется от своего шатра без сопровождения двух-трех охранников, и делается это ради безопасности самих же прокаженных, ибо как знать, что может прийти в голову дюжине каких-нибудь подвыпивших лагерных бездельников. Разумеется, рыцари Святого Лазаря могут передвигаться и в одиночку, но нигде не задерживаясь. В случае исчезновения одного из лазаритов его сотоварищи обязаны тотчас поставить в известность маршалов госпитальеров или тамплиеров — покровительствующих лазаритам могущественных орденов. Тогда пропавшего начинают искать, оповестив об этом весь лагерь.

Мартину оставалось только беззвучно выругаться. В эту минуту он видел единственный выход из создавшегося положения — героически «погибнуть» в первой же серьезной стычке, а затем, отлежавшись до темноты на поле боя, вернуться в лагерь под видом простого наемника.

Миновав добрую половину лагеря, опоясавшего кольцом стены Акры, Мартин и его сопровождающие наконец приблизились к месту, где располагался стан прокаженных. Длинная костровая яма с дымящимися углями отделяла его от прочих воинов, молча следивших за приближающимися лазаритами. За ямой виднелся высокий и просторный шатер, в прошлом довольно богатый, но теперь выцветший и истрепавшийся от дождей и солнца. Рядом находились коновязи, козлы с копьями, повозки с добром и провиантом, прохаживались лекари-госпитальеры в длинных темных одеждах. Мартин задержал взгляд на шесте у входа в шатер: на нем неподвижно висело длинное черное полотнище с изображением черепа.

Один из сопровождавших его лазаритов заметил:

— Наш отряд выбрал себе именно такую эмблему — череп или, иначе говоря, Адамову голову. Эта часть тела наименее подвержена тлению, для нас же она — символ смерти и бесстрашия перед ее лицом.

Мартин ощутил, как по его спине, несмотря на духоту, прокатилась волна холода. Он стал вспоминать, как избежать гибельной заразы: ни в коем случае нельзя касаться язв прокаженных и дышать с ними одним воздухом, следует как можно чаще обмываться, а уж если довелось прикоснуться к больному — обтирать кожу уксусом. Говорят, эта болезнь переходит от человека к человеку лишь после длительного общения, но… кто может это знать достоверно? Король Бодуэн Иерусалимский страдал проказой с семи лет, однако в его окружении не было ни одного больного. Тогда-то и возникло поверье, что проказа — не что иное, как ниспосланное Господом испытание: христианин должен нести свой крест безропотно, вызывая лишь сострадание у окружающих. Что касается мусульман, те именовали лепру «нечистой болезнью».

Рыцари спешились. Один из спутников Мартина снял свой тяжелый шлем, открыв загорелое чистое лицо с мальчишески круглыми серо-голубыми глазами, темно-каштановой аккуратно подстриженной бородой и глубокими залысинами на темени. Никаких следов проказы на этом лице не было. Зато когда обнажил голову другой, Мартин едва не отшатнулся: бледные веки вывернуты, верхняя губа изъедена страшными язвами, нижняя отвисает, обнажая зубы. Недаром еще в пути Мартину почудилось, что этот его спутник говорит гнусаво, словно с трудом выталкивая слова изо рта. Мертвенные губы вновь шевельнулись, и он услышал:

— Мы здесь не зовем друг друга прежними именами, ибо у нас нет прошлого. И только одно будущее — вечность!

Умолкнув, обезображенный рыцарь продолжал пристально смотреть на Мартина, и тот решился спросить, как же обращаются друг к другу лазариты, если не употребляют данных им при крещении имен.

— У нас нет ни званий, ни титулов. А новое имя мы выбираем в честь одного из святых, которого считаем своим небесным покровителем. Так, меня называют братом Иеронимом…

Рыцарь с бородкой представился Джоном, сообщив, что избрал это имя в честь Иоанна Крестителя. По его произношению Мартин догадался, что он англичанин.