— Откуда у неверных «греческий огонь»? — спросил он через некоторое время. — Насколько мне известно, тайна этой горючей смеси ведома только ромеям.

— Это так, брат Мартин, — заметил другой Мартин с раздутым лицом, похожим на львиную маску. — Но у сарацин нашелся один толковый парень, медник из Дамаска, который сумел изобрести нечто подобное. И пусть это не адское зелье греков, но оно куда опаснее смолы и горящих головней, которыми пользуются наши рыцари. Огонь медника из Дамаска, — это нефть, которую добывают из земли. Сарацины заполняют ею глиняные пористые горшки и мечут их со стен в наши стенобитные орудия. Горшки разбиваются, нефть выплескивается, после чего неверные норовят поджечь ее зажигательными стрелами, обмотанными просмоленной паклей. И им это хоть и не всегда, но удается — да обрушатся на них самые черные бедствия, как на том свете, так и на этом!

Лазариты не верили в пользу стенобитных и камнеметных орудий, но Мартин весьма сомневался в том, что прямой штурм крепостных стен может принести успех. Однако именно за штурм ратовали прокаженные рыцари. Поэтому он спросил: разве мало попыток взять крепость «в лоб» предпринималось за эти два года? Неудивительно, что предводители крестоносцев все-таки вернулись к мысли пробить брешь в укреплениях Акры и ворваться через нее в город.

— Они просто трусы, — пренебрежительно ответил ему капитан Барнабе. — Среди них нет отчаянного храбреца, который сам бы повел христианское воинство на штурм ради вечной славы и спасения души.

Мартин оторвал глаза от миски:

— Но ведь всем им есть что терять. В отличие от нас.

После этого за столом в шатре воцарилась напряженная тишина. Ибо Мартин коснулся того, о чем лазариты обычно избегали говорить, — их безусловной обреченности. В глазах некоторых из них читалась открытая неприязнь к новичку. Чтобы развеять неприятное чувство, он, по их обычаю братьев, первым поднял чашу, провозгласив один из рыцарских обетов:

— Служить отечеству, но отвечать только перед Богом!

Его тут же поддержали:

— Стремиться к чести, но не к почестям!

— Побеждать, но не мстить!

— Достоинство в служении!

— В служении, но не в раболепии!

Да, со своей святой верой в рыцарское достоинство эти несчастные прокаженные могли служить образцом для благородного сословия. Они заботились о чести и душе. И тем не менее поздней ночью Мартин опять слышал, как за занавесью Джон возится со своей шлюхой. А затем женщина перебралась в другой угол, где находилась лежанка капитана Барнабе.

Утром во время упражнений с оружием Джон спросил Мартина, зачем тот ежевечерне обтирается уксусом, словно те братья-госпитальеры, что боятся заразиться, ухаживая за прокаженными. В глазах рыцаря горел острый интерес, и сейчас он ничуть не походил на простодушного мальчугана.

Мартин ответил, что этому его научили монахи в Намюре — уксус будто бы препятствует распространению болезни по коже. И пока Джон не задал следующий вопрос, который мог оказаться более опасным для него, в свою очередь полюбопытствовал, что за девка по ночам обслуживает прокаженных?

— Ну, она не столь молода, чтобы зваться девкой, — усмехнулся Джон. — Однако так жадна до денег, что ее и проказа не пугает. Да и кто еще на нее позарится — половины зубов не осталось, родимое пятно в пол-лица, груди болтаются до пупа. Знавал я до болезни девчонок получше этой Доротеи, будь она неладна! И все же щель между ляжек у нее в точности такая же, как у любой другой красотки, а я еще не настолько плох, чтобы разучиться пользоваться своим стержнем. Да и другие братья не прочь получить от жизни хотя бы маленькую радость.

«Но ведь эта шлюха может разнести заразу по всему лагерю!» — с содроганием подумал Мартин. На этом беседа с Джоном прервалась, и он поспешил к Эйрику.

В той части лагеря, где стояли французы, снова слышался стук молотков и визг пил. Исполинское осадное орудие росло на глазах, в особенности после того, как прибыл еще один корабль с Кипра с пилеными досками и каменными ядрами. Толпясь у сходней, рыцари допытывались, скоро ли прибудет король Ричард, и разносили по лагерю весть о том, что английский Лев сразился с отрядами лжеимператора на равнине между Фамагустой и Никосией, и в этом бою сам английский Лев скрестил оружие с Исааком. Тот выпустил в короля одну за другой несколько отравленных стрел, но тот сумел уклониться, и тогда Исаак бежал с поля боя и засел в одной из горных крепостей. А тем временем народ и знать Кипра принесли Ричарду присягу на верность.

— Скорее бы он прибыл! — толковали вечером в шатре лазаритов. — Тогда все изменится и это окаянное сидение под Акрой наконец-то увенчается победой.

На протяжении дня Мартин слышал такие же разговоры по всему лагерю крестоносцев.

— Почему все надеются только на Ричарда? — спросил он у прокаженных. — Я видел в лагере немало прославленных воителей. Здесь и защитник Тира Конрад Монферратский, и доблестный Леопольд Австрийский, и храбрый Гуго Бургундский, и, наконец, прославленный Балиан де Ибелин, противостоявший самому Саладину под Иерусалимом!