Она же… Ей приходилось гасить в себе греховные плотские порывы, а в минуты их редких и кратких соитий Джоанна всячески обуздывала себя, чтобы не поддаться той неистовой силе, которая кипела в ее крови. Со временем она привыкла просто засыпать бок о бок с супругом, без ласк и поцелуев, которых так жаждала поначалу. Это тоже было приятно, а в зимние ночи тепло его большого тела согревало ее.

Лишь в одном Джоанна чувствовала себя обойденной: она, единственная из рода де Шамперов, оставалась бесплодной. Больший позор и вообразить трудно!

Однажды мать попыталась заговорить с ней об этом, но Джоанна вспыхнула, рассердилась, и леди Милдрэд больше не касалась отношений дочери с мужем. Баронесса хотела одного — чтобы ее дитя было счастливо, и ради этого была готова на все. Даже тогда, когда и сам лорд Артур начал разочаровываться в зяте, а их отношения стали натянутыми.

Но Джоанна не теряла надежды, что рано или поздно Господь пошлет им дитя и она тоже познает семейное счастье. Она смирилась со скупостью мужа, с его вздорным и мелочным нравом, с его буйной вспыльчивостью. Ведь она сама сделала свой выбор, что же теперь роптать и гневить небеса? Бывали у них с Обри и хорошие дни: оба любили лошадей, их конюшня считалась одной из лучших в Восточной Англии, они вместе занимались выездкой своих питомцев, сводили жеребцов с матками, следили за приплодом, выставляли двухлеток и трехлеток на торги.

Но и здесь завелась червоточина: Джоанну глубоко огорчил отказ мужа последовать примеру лорда Артура и ежегодно предоставлять часть незербийских скакунов для нужд ордена Храма.

— Эти храмовники и без того присосались, как пиявки, повсюду! Их богатства растут год от года, и я им в этом не помощник, — заявил сэр Обри жене.

— Но ведь они оберегают Святую землю от неверных! — возразила Джоанна. — И мой брат сражается в их рядах. Помогая ордену и Иерусалимскому королевству, мы служим святому делу!

— Иерусалимское королевство слишком далеко, — отмахивался Обри. — А мои родичи сражаются на границе с шотландцами. Уж лучше я еще раз пошлю им долю с выручки от будущих торгов!

Как покорная супруга, Джоанна не возражала. Но в глубине ее души росло возмущение. Она стала все чаще раздражаться, они ссорились, и ей снова и снова приходилось просить прощения. Благо Обри был незлопамятен и отходчив. Да и не осмелился бы он наказать жену в замке, где вся челядь и стража были на ее стороне. Она была урожденной де Шампер, членом одной из самых могущественных семей Восточной Англии, с ней считались, и Джоанне все чаще приходилось вступаться за супруга, когда того попрекали скупостью. Щедрость была одной из главных рыцарских добродетелей, а скупость и стяжательство — свойством торгашеского сословия. Обри не желал жертвовать церкви, не раздавал милостыню неимущим, не жаловал гостей, и стол его был постоянно скуден, словно у монаха-постника.

В конце концов соседи начали объезжать Незерби стороной, да и Джоанну с Обри больше не звали на пиры и празднества. Они жили замкнуто и скромно, выбираясь из своего поместья только на Рождество и Пасху к старшим де Шамперам. Но и там Обри не был желанным гостем, и, осознав это, он отказался даже от этих редких визитов. Запретить поездки жене он не мог, не рискуя окончательно разорвать отношения со знатной родней.

В один из дней, когда Джоанна гостила в замке у родителей, отец спросил ее, счастлива ли она в браке.

— О да! — с гордостью ответила она. — Я люблю своего мужа.

— Но один из куртуазных законов гласит: «В саду скупости цветок любви вянет».

— Ох уж эти мне куртуазные законы! — беспечно рассмеялась дочь лорда Артура. — Я так давно не бывала при дворах, где они в ходу, что даже не помышляю о подобных пустяках.

— Да, ты живешь, словно в заточении, дитя мое, — вздохнул отец. — Но, полагаю, вы с Обри не откажетесь присутствовать на коронации нашего нового государя Ричарда в Лондоне?

Пропустить такое событие было невозможно — к этому сэра Обри обязывал долг вассала. Больше того — супруг Джоанны был счастлив перспективой быть представленным новому королю и даже раскошелился на обновки ради такого случая. Но именно в Лондоне произошла первая серьезная размолвка Джоанны с мужем.

Во время их пребывания в столице в дом, который они наняли на время коронационных торжеств, явился какой-то бедолага-оборванец, представившийся родным братом Обри. Однако лорд его не признал и велел слугам гнать прочь. Джоанна же, вопреки его воле, велела вернуть незнакомца и, втайне от мужа, накормила и подробно расспросила.

Зачем она это сделала, нарушив волю Обри? Невозможно было не заметить, как незнакомец похож на ее супруга: те же черты лица, те же светлые прямые волосы, тот же нортумберлендский говор, от которого и сам Обри не сумел избавиться за годы, проведенные в Восточной Англии.

Ее последние сомнения рассеяла беседа с чужаком. Нортумберлендец знал множество подробностей о жизни ее мужа, а под конец поведал, как тот покинул их старое родовое поместье, после чего семья не имела о нем никаких вестей.