Десять раятуков, моих хранителей и вдохновителей, дожидались окончания строительства.

Я нарисовал глаза по бокам округлого носа: глаза Серебрянки, рыбьи глаза, чтобы благополучно провести ее по реке; соколиные глаза Фалькенны, чтобы лодка летела по воде; собачьи, Кунхавала, чтобы чуяла путь к неведомой суше и в тайные воды.

И создавалась моя Странница под бдительным оком Скогена, тени лесов, а вдохновляла меня Синизало, дитя на земле. Я призвал Габерлунги, чтобы вложить в суденышко приключения, великие истории, увлекательную судьбу. И величайший из раятуков, Пустотник, наложил на нее чары, позволявшие проходить по невидимым рекам в глубинах мира, под самой землей, стать кораблем многих миров.

Себя я вырезал как деревянного человечка, маленького капитана, и спрятал неуклюжую поделку за одно из ивовых ребер. Я помню, как взобрался на борт и взял весло, смеясь и силясь овладеть вертким, обтянутым кожей челноком. Потом нас подхватило течение и потянуло прочь из заводи, через отмель, в поток, что, извиваясь, убегал из моей долины.

Когда меня развернуло в последний раз, я, еще с трудом удерживая равновесие, заметил, что семеро раятуков исчезли. Остались три, их личины из коры скорбно вытянулись, провожая меня взглядом прищуренных глаз.

— Вы мне не нужны! — крикнул я им. — Я вернусь, когда вы понадобитесь!

Первой удалилась Скорбь, за ней — Лунная Греза. Последним остался Морндун, призрака на земле.

— Ты мне не нужен! — снова крикнул я, но теперь, оглядываясь назад, припомнил миг сомнения.

Надо было нарисовать на лодке все маски. Тогда ты всегда был бы под защитой.

Слова моей матери. Слова всех матерей, кто когда-либо прощался с детьми. «Послушались ли другие? — спросил я себя теперь. — Нашли ли другие способ принять на свой челн печаль, луну и смерть?»

Вы мне не нужны. Я вернусь, когда вы понадобитесь.

Хвастовство. Чистое бахвальство. И все же я действительно так думал. В то время я не видел смысла в Смерти и Скорби, не говоря уже о Лунной Грезе, но и не думал умалять их значение. Меня переполняла жизнь, и мой верткий челнок обладал собственной жизнью и сурово испытывал меня в борьбе за власть над ним: река уносила скорлупку суденышка, а свисающие ветви ив и вязов стегали меня, потому что я несся все быстрей, бросаясь в гущу их прядей, отталкиваясь от илистых мелей, смеясь, когда вода захватывала меня и уносила от дома к началу жизни на Тропе.

Откуда мне было знать, что я потеряю челнок и годы стану бесцельно блуждать, прежде чем отыщу наконец Тропу и пущусь в путь по ней своими ногами или на спине подвернувшихся по дороге ездовых животных. Я был не готов.

Яркое воспоминание погасло, и я снова оказался в Духе корабля, дышал воздухом лета, смешавшимся с зимней свежестью Хозяйки Леса, и ощущал возле себя ее теплое покойное присутствие, одновременно утешительное и обескураживающее. Рысь ее мурлыкала, но держалась настороженно, словно готовясь к прыжку.

И пусть зримые образы погасли, осталось эхо отчаяния и страха, созданное, быть может, моим же разумом, которому нежданно-негаданно открыли его исток.

Я так и не научился править той простой лодочкой, тем корытцем из лозы, дуба и кожи, что бежало по реке вопреки моим усилиям и повиновалось мне только в тихих водах, на отмелях и в заводях, встречавшихся на нашем пути.

Разразилась буря, зимний кошмар: в воздухе звенел лед, нагие деревья, доказывая, что их никак не назовешь безжизненными, избивали ветвями реку, тянулись ко мне — испуганному закоченевшему мальчишке в беззащитном крутящемся корытце.

Я выбрался на берег, привязал челнок, скорчился между корнями и плакал, глядя, как темная снежная стена надвигается по ветру с запада. Я все старался пробить взглядом тьму на севере, разглядеть огонь костра, что развела моя мать в родной долине, где рисунки отца в глубине расселины оставались такими же свежими и яркими, как в день, когда он сделал их, прежде чем уйти в землю, заблудиться во чреве этой второй матери и уже не вернуться.

Закружились снежинки, поначалу невинные, ласковые, потом — словно мошки, замерзшие мошки, существа из науки преданий, память о более древнем народе, разведавшем земли вокруг нашей долины.

Маленькое суденышко отчаянно подпрыгивало на волнах. Я не завязал узла, а просто обмотал веревку вокруг ствола и заклинил свободный конец в щели между двумя ветвями. В бурю этого мало.

Теперь я сражался со шнурками на башмаках, но пальцы мои были неловкими, и кожаные шнурки выскальзывали из них, как живые. Я расплакался от злости: потом пальцы у меня так онемели, что я оставил все попытки, откинулся на спину, закрыв лицо плащом, и слезы мои пахли то отчаянием, то гневом, то одиночеством, то страхом.