Валерия весь день проплакала в своей комнате, а Паскаль курил на крыльце и ждал возвращения рыбаков. Ближе к вечеру они с тетей туго завернули тело в простыни и одеяло, юноша поцеловал холодный лоб матери в последний раз и закрыл ей лицо. Мамины поступки понять невозможно, подумал он. Она потеряла двоих сыновей, его братьев, которых он никогда не видел. Она пережила детей и мужа. Кто он такой, чтобы решать, пришло ее время или еще нет? Антония считала, что покончила со всеми делами. Может, это даже и хорошо, если она верила, будто он поедет за прекрасной американкой.

Томассо-коммунист помог Паскалю перенести Антонию в лодку. Юноша не знал, что мать так похудела. Он понял это, только когда нес тело на берег, придерживая за костлявые плечи. Валерия выглядывала в дверь, тихонько прощаясь с сестрой. Остальные рыбаки толпились на площади и приносили свои соболезнования. «Она теперь встретилась с Карло», говорили они, «бедная Антония», «упокой Господь ее душу». Паскаль кивнул им всем из лодки, Томассо снова завел мотор, и они вышли в море.

– Ее время пришло, – сказал Томассо.

Паскаль сидел на носу и смотрел вперед, чтобы не нужно было разговаривать, не нужно было смотреть на иссохшее тело матери. Он был рад тому, что от соленых брызг так щипало глаза.

В Ла-Специи Томассо договорился со смотрителем маяка и одолжил у него тележку. Они везли тело Антонии по улицам, точно мешок с зерном, и Паскалю было очень стыдно перед мамой. Наконец они добрались до погребальной конторы и договорились похоронить Антонию рядом с Карло сразу после службы. Паскаль разыскал косоглазого и очкастого падре, отпевавшего его отца. У падре два дня были расписаны по минутам, очень много детей должны прийти на первое причастие. Отпевание он мог назначить только на пятницу. Сколько человек придет прощаться? Немного, ответил Паскаль. Рыбаки придут, если их попросить. Поплюют на ладони, пригладят волосы, наденут черные костюмы и встанут вместе с неулыбчивыми женами над гробом, пока священник будет петь Antonia, requiem aeternum dona eis, Domine. А потом неулыбчивые жены принесут в гостиницу еду и устроят поминки. Паскаль понял, что заранее видит всю картину, все до мельчайших подробностей. Какая-то бессмысленная суета. Но мама хотела, чтобы ее похоронили именно так, и потому он договорился на пятницу. Падре глянул на юношу поверх очков с толстенными линзами и что-то пометил в своем гроссбухе. Желает ли Паскаль, чтобы он прочитал еще и trigesium на тридцатый день? Интересно, зачем это? Чтобы придать покойнице ускорение в направлении небес? Да, Паскаль желал заказать trigesium.

– Eccellente, – сказал отец Франциско и протянул Паскалю руку. Юноша собрался пожать ее, но косой падре глянул на него очень строго одним глазом.

– А… – Паскаль достал из кармана деньги. Купюры исчезли в недрах сутаны. Падре торопливо благословил юношу.

Паскаль шел к пристани, ничего не замечая вокруг. Забрался в лодку, опустился на скамейку, заляпанную рыбьей кровью. Юноше было очень стыдно. Он даже не смог как следует позаботиться о теле матери! И вдруг Паскаль вспомнил одну историю. Ему было лет семь. После обеда его положили спать, а когда он проснулся и спустился вниз, мама плакала, а отец ее утешал. Паскаль так и прирос к полу в дверях кухни. Тогда он впервые осознал, что родители – отдельные от него существа, что они жили задолго до того, как Паскаль появился на свет. «Бабушка умерла», – сказал ему отец. Паскаль решил, что умерла мать его мамы. А потом оказалось, что умерла мать отца. И при этом папа утешал маму. Антония посмотрела на сына и сказала: «Ей повезло, она теперь с Господом на небесах». Юноша снова заплакал. Невозможно понять даже самых близких людей. Паскаль закрыл лицо руками, и Томассо деликатно отвернулся.

Валерии нигде не было. Паскаль заглянул в ее комнату, там было так же чисто, как и в комнате матери, словно тут никто никогда не жил. Рыбаки ее не увозили. Значит, она ушла пешком через горы. Гостиница казалась Паскалю усыпальницей. Он принес из родительского погреба бутылку вина и сел за стол в пустой траттории. Паскаль пил и смотрел на фотографию Ди Морей. Ночь подходила к концу, а тетя все не возвращалась. Наверное, он заснул, потому что внезапно ему послышался шум моторной лодки, а потом в прихожей раздался глас Божий.

– Buon giorno! – крикнул Бог. – Карло, Антония! Где вы там?

Паскалю захотелось плакать. Раве они не с ним, не с Богом? Почему он зовет их, да еще по-английски? Паскаль понял, что уснул, попытался встряхнуться, а Бог уже переключился на итальянский.

– Cho cosa `e un ragazzo devi fare per ottenere una bevanda qui intorno?

Нет, это не Бог. Алвис Бендер приехал с утра пораньше, чтобы две недели писать роман на берегу моря. Ему что же, помирать от жажды прямо у них на крыльце, спрашивал он на ломаном итальянском.

После войны Алвис Бендер совсем растерялся. Он вернулся в Медисон, пошел преподавателем в маленький искусствоведческий колледж Эджвуд. Навалилась депрессия, Алвис постоянно уходил в запои. Былая радость от преподавания и чтения испарилась без следа. Францисканцы, которым принадлежал колледж, пьянство Алвиса долго терпеть не стали, и ему пришлось пойти на работу к отцу. К началу пятидесятых автосалон Бендера стал крупнейшим в Висконсине; в Гринбее, Ошкоше и даже пригороде Чикаго открылись отделения, торгующие «шевроле» и «понтиаками». Бендер пользовался благами, нажитыми его семейством, как умел. Секретарши и бухгалтеры прозвали его Всенощный Бендер, потому что он мог пить всю ночь напролет. Резкие перемены в его настроении сотрудники деликатно считали результатом психологической травмы, полученной на войне. Отец как-то спросил Алвиса, искорежила ли его жизнь война. Алвис ответил: «Меня корежит, когда я не выпью, папа».

Алвис никакого посттравматического синдрома не ощущал. В настоящих сражениях-то он ведь не участвовал. Просто устал от жизни. Может, война и определила его мировоззрение, но поедом ела его душу какая-то мелочь, сущая ерунда. Все на свете утратило смысл. Особенно трудно ему было понять, зачем работать, надрываться, стараться все сделать правильно? Ричардс вот старался, и где он теперь? А Бендер уцелел, вернулся в Висконсин. Для чего? Чтобы учить дебилов разбирать предложения? Или продавать машины дантистам?