— Не-не-е-вероятно, — прошептал врач.

— Что случилось?

Все вздрогнули. Голос Михайлова, с тяжелым металлическим оттенком, хрипел. В воздухе повисло оцепенение, Николай закрыл веки, но вскоре открыл опять. Его глаза, быстро затягивающиеся по окружности белком, сверлили врача, тот мотнул головой, стряхивая наваждение, глаза стали нормальными, обычными и только из зрачков, как казалось доктору, веяло леденящим страхом.

— Юра, что случилось? — спросил Михайлов своим обычным ровным голосом.

— Ты был на балконе, я увидел, что ты лежишь без сознания, принес тебя на диван.

— Сколько времени? — беспокойно спросил Михайлов.

— Восемь вечера.

— Ни черта не понимаю.

Николай вспомнил, как вышел на балкон утром и на этом все, провал… провал памяти. Невыносимо дикая, сверлящая боль, только что блуждающая в голове, исчезла. Да, да, это была именно такая боль, словно кто-то шарился в его мозге, сверлил, подпиливал, переставлял с места на место. Но сейчас боли не было и, не смотря на частичную амнезию, он чувствовал в голове просветление и ясность.

— Дайте нашатыря, — быстро сказал Михайлов доктору.

Врач, закрывая отвисающий рот, трясущимися руками протянул ватку.

— Да не мне, ей…

Доктор повернулся, успел подхватить оседающую фельдшерицу, и они вместе грохнулись на пол.

— Блин, цирк какой-то. Ты можешь мне объяснить толком — что здесь происходит? — обратился он к Юре.

Юра не видел его глаз, кратковременный необычный голос сопоставлял с потерей сознания и поэтому не понимал, почему упали в обморок врачи.

— Я сам не знаю, — ответил Юра, растерявшись.

— Но что-то они здесь делают, кто-то их сюда вызвал? — раздражаясь, произнес Михайлов, помахивая нашатырем у носов врачей.

— Ты потерял сознание на балконе, я притащил тебя сюда и вызвал их, — ответил Юра.

— Блин, цирк какой-то, — повторил Михайлов.

Врачи постепенно приходили в себя, нашатырь действовал, приподнявшись на локтях, они испуганно озирались.

— Пришли в себя, горе луковые, — засмеялся Михайлов, — а вам, девушка, стрессовые ситуации особенно вредны. Вы, мадам, беременны. Да, да, не удивляйтесь, беременны, уже три дня, — он улыбнулся и продолжал, — да и вам, доктор, желательно обходиться без стрессов… при вашей-то язве…

— Но, как вы догадались? — удивился врач.

— Чего тут догадываться, — в ответ не менее удивленно произнес Михайлов, — вы же сами четко видите, что у вас стойкое возбуждение центров блуждающего нерва, так как кора подает не скорректированные импульсы на подкорку и гипоталамус, отсюда и язва на большой кривизне желудка. Я только одного не пойму: зачем сегодня вы пользовались для диагностики этим дедовским методом — у вас еще остались следы бария в желудке?

Врач открыл рот, делая рыбьи движения на суше, не удивленно, а скорее испуганно глядя на Михайлова, а тот продолжал:

— Вам, милочка, тоже понятно, что зарождающаяся жизнь видна всегда, посмотрите сами, разве это не прекрасно!? — он засмеялся, подумав, что убедил фельдшерицу не скрывать очевидное.

Она покраснела и инстинктивно прикрыла низ живота рукой, опираясь теперь всего лишь на один локоть. Они так и продолжали полулежать, не в силах предпринять что-либо, испуганные голосом и глазами, потрясенные сказанной правдой.

Доктор медленно, как бы опасаясь, поднялся, подал руку девушке.

— Мы… мы пойдем.

Они медленно, но упорно продвигались к двери, казалось за этой медлительностью стоит такая сила, которая способна наверняка сдвинуть огромную глыбу камня. Оказавшись на пороге, их сдуло, словно спринтерским ветерком.

— Блин, цирк какой-то, — уже произнес Юра, — даже сумку свою медицинскую оставили, драпая, точно цирк…

Михайлов захохотал. Так от души он уже давно не смеялся. Став успокаиваться, он посмотрел на Юру и разразился смехом вновь, показывая на разорванное вдоль бедра трико.

— Какой цирк? Напугал бабу штанами…

— Порвал, когда к тебе на балкон перелазил, — оправдывался сосед, — ладно, пойду…

Михайлов остался один в комнате и задумался, даже испугался.

— Во, блин, творится, — пробормотал он, начиная осознавать случившееся. — Помню: утро, балкон, красный свет, потом все… Уже вечер, врачи, ни хрена не помню, — ворчал про себя он, но испугался пока не этого, другого. — Я же четко видел, что она беременная, с трехдневным сроком. Как я это смог увидеть, как? Как я мог понять это, когда никогда в жизни не видел, как смог определить такой срок? Почему сейчас все это мне понятно, как школьнику таблица умножения? А этот язвенник… Я будто фиброгастроскопом, только лучше, наяву видел язву. И еще его давно сломанная лодыжка, ему я не сказал. Почему, почему и почему? — шептал про себя он.