Михайлов до боли сжал кулаки… «Нет, нет, нужно успокоиться, — подумал он, — нельзя расслабляться».

Николай вспомнил стихи, написанные им в Грозном в январе 95-го. Стал тихо их читать, иногда только шевеля губами, это всегда помогало ему снять стресс.

По его лицу стекали струйки воды или слез, кто может ответить на это?

Николай выключил душ, насухо вытерся махровым полотенцем и пошел на кухню. Наскоро перекусив, он вышел из дома.

Определенной цели или маршрута не было, он решил проехать несколько остановок и потом вернуться обратно. Интуиция подсказывала, что сейчас необходимо общение с людьми, свои способности можно проверить и использовать не только в больнице…

Николай Петрович вошел в первый подошедший троллейбус, заплатил за проезд и остался стоять на задней площадке у окна. Мимо проплывали здания, улицы, люди спешили по своим делам, каждый куда-то ехал или шел и только он вроде бы болтался без дела. Даже знакомых нет к кому можно запросто приехать, поговорить, провести свободное время, которого теперь стало много. Конечно в городе, в котором он не был много лет, у него были знакомые и даже товарищи по институту, который он оставил после трех курсов, неожиданно для всех перейдя на военный факультет. Но где они сейчас — на работе, это он заслуженный «бездельник» может слоняться по улицам. Он вздохнул и стал смотреть в салон. Его внимание привлекли две женщины, сидевшие напротив. Одна из них, лет сорока, скорее всего мама, другая — юная, очаровательная девушка, лет семнадцати-восемнадцати со схожими чертами лица. Они о чем-то оживленно беседовали.

Михайлова поразило юное лицо, оно было столь притягательным, что он не мог оторвать своего взгляда. Абсолютно без косметики оно выглядело настолько ярко и эффектно, что он не мог не разглядывать его. Природная свежесть и сочность алых губ манила, естественная густота черных длинных ресниц и очерченный природой изгиб бровей туманили мысли, глаза завораживали своей чистой грустью.

«Ее мать, наверное, в молодости была еще краше, она и сейчас не отстает от дочери», — подумал Михайлов, изредка, только лишь для приличия, отводя глаза в сторону от необыкновенных лиц.

Женщины засобирались к выходу. Старшая с усилием стала приподнимать девушку, обе старались и, наконец, вышли из троллейбуса.

«У нее почти не работают ноги», — с ужасом подумал Михайлов и тоже выскочил из троллейбуса.

Старшая с укором взглянула на него — дескать, мог бы и помочь — но он настолько был поражен увиденным, что просто оцепенел и не мог двинуться с места, когда они выходили.

Молодая с трудом передвигалась на невесть откуда появившихся костылях, старшая шла рядом, заботливо поддерживая и страхуя ее. Николай Петрович медленно двинулся следом.

Его редко можно было чем-либо удивить, на войне он повидал всякое, но здесь, в мирной глубинке — девушка на костылях…

Вскоре они подошли к дому, и он решился заговорить:

— Извините, пожалуйста, я Михайлов Николай Петрович, врач. Конечно не академик, поэтому моя фамилия вам ничего не скажет, — обратился он к обеим, но упор делая на старшую. — Мне кажется, я смогу помочь вам… не в смысле подняться в квартиру — это само собой — а в смысле лечения, — повисла неловкая тишина, обе женщины молча разглядывали его.

Воспользовавшись паузой, Михайлов продолжил:

— Я, конечно, понимаю вас, ваши опасения мне понятны, — он заторопился, чтобы его не перебили, — но разрешите осмотреть ее, помочь. Нет, нет, я не зайду в квартиру один — вы пригласите с собой знакомых мужчин… Разрешите?.. Впрочем, наверное, это все нелепо — предлагать медицинскую помощь на улице, где тебя никто не знает, — он замолчал, чувствуя свою неловкость, и опустил голову.

— У вас добрые глаза, Николай Петрович, — неожиданно услышал он мягкий грудной голос, — а большего зла нам уже причинить никто не сможет, — упавшим голосом продолжила старшая. — Идемте, кстати меня зовут Алла Борисовна, а это Вика, моя дочь, — и обе женщины с безучастным видом пошли в подъезд.

«Куда это они так рано ездили», — подумал Михайлов.

— Мы сейчас только что от врача, — словно отвечая на немой вопрос, сказала Алла Борисовна, — но, увы… опять безрезультатно.

— Вы не переживайте, — заторопился Михайлов, — я думаю у меня… у нас… все получится.

Алла Борисовна и Вика ничего не ответили.

Жили они на шестом этаже в двухкомнатной квартире, уютной и чистой. И эта незнакомая Михайлову обстановка показалась родной и близкой.

Михайлов устроился в удобном кресле и стал ждать, когда освободятся и придут женщины, разглядывая квартиру. Напротив стояла старая, но хорошо сохранившаяся стенка, выпуск которых уже давно прекратили, сбоку диван. По всему полу палас. Кроме мягкого уголка, все куплено на закате советской власти, в ее последние годы. На столе небольшой Викин портрет — улыбающаяся девочка-подросток бежит, раскинув руки, по усыпанной цветами лужайке. Михайлов вздохнул от свершенной несправедливости и посмотрел на вошедших хозяек. Алла Борисовна села в кресло, Вика на диван. Все молчали…

— Может быть, Алла Борисовна, Вика, вы сначала мне немного расскажете, — начал Михайлов.

— Чего ж тут рассказывать, — ответила Алла Борисовна, Вика все время молчала, если бы она не говорила в троллейбусе, он бы подумал, что она немая. — Три года назад Вика с отцом поехали на машине, попали в аварию. Отца не стало, а вот Вика… — она замолчала, ее глаза наполнились слезами, но она сдержала себя. — И вот мы за три этих проклятых года перебывали в разных клиниках, у разных врачей… знаменитостей, — Алла Борисовна сделала паузу. — И только вот вы, один из всех, сказали хоть слово надежды. Я, конечно, понимаю, вы еще не смотрели Вику, но все равно вам спасибо… за доброе слово, — она заплакала.