– Прости меня, Юлиус.

Он отпрянул. Злые слезы текли по его щекам.

– Я тебя ненавижу! – взвизгнул он. – Я ненавижу вас всех! – Потом схватил свою коричневую курточку с нашивками гитлерюгенда и выскочил на задний двор.

Руки Элси онемели, в глазах все дрожало. Голова заболела еще сильнее. Шатаясь, она вышла из кухни, поднялась по лестнице и упала в постель, чтобы не свалиться прямо на пол.

Коснувшись виском подушки, она сдавленно вскрикнула.

– Элси? – прошептал Тобиас из-за стены. – Элси, что случилось?

В глазах вспыхивали черно-серые точки.

– Мне нехорошо, – простонала она из последних сил.

Стенная панель отворилась, и по комнате прошелестели шаги. Как на Рождество, во время болезни, Тобиас лег рядом и замурлыкал тихую песню ей в ухо. Приятная мелодия облегчила острую боль. Он сладко пах шерстью ягненка и брецелями.

– Спасибо, Тобиас. – Она прильнула к нему щекой. На мгновение ей захотелось забыть все: Юлиуса, Гейзель, Петера, фрау Раттельмюллер, Цилю, Йозефа, маму и папу, даже себя. Пусть останется только Тобиас и его чудесный голос в темноте.

– Я знал, что ты изменница!

Элси проснулась от топота сапог. Она едва уснула, но успела забыть, что происходит, и растерялась. Кто-то схватил ее за волосы и выволок из постели, из комнаты, вниз по лестнице, в общество вооруженных гестаповцев.

– Изменница! – пророкотал голос позади нее.

Над головой протопали сапоги, разбилась лампа, загрохотала мебель; от ударов пыль вздымалась с пола.

Тобиас, подумала она. Они нашли Тобиаса! Сердце билось, как ястреб в западне. Дыхание перехватывало.

Конвоир, державший Элси за волосы, развернул ее, и она увидела своего врага.

– Кремер! – выдохнула она.

– Фройляйн, – грязно ухмыльнулся тот.

Конвоир выпустил ее, и она упала на четвереньки к ногам Кремера.

– Йозеф расстроится, что его маленькая булочница оказалась иудой. – Он пожал плечами: – Но я-то знал. Я знал.

Он снял кожаные перчатки, палец за пальцем, и бросил на пекарский стол. Конвоир держал Элси на прицеле. Он стоял так близко, что она видела нагар в стволе.

Кремер покрутил тонкий ус.

– У нас есть полномочия расстреливать изменников на месте, но я безоговорочно верю в силу зрелища. Ты согласна? Те, кто предал свою страну, должны служить примером. Ты что выбираешь? Пулю или веревку? Ты немка, так что можешь выбрать.

О себе она не думала. Она ненавидела этого человека, и если он прольет ее кровь, она успеет помолиться о Божьей каре для него. Но что они сделали с Тобиасом? Замучили? И помыслить невыносимо.

– Он же просто ребенок! – крикнула она.

– Это не меняет дела: ты – изменница, – сказал Кремер. – Вот жалость-то. Герр Шмидт – лучший пекарь в Баварии.

Папа и мама? Только бы их не впутать.

На столе стояла миска с лесными орехами и щипцы. Кремер сжал орешек металлическими рычажками. Скорлупки упали на пол. Кремер бросил ядрышко в рот.

– Пожалуйста, пощадите мою семью. Они невиновны. – Она стиснула складки подола. – Я дам вам все, чего вы хотите. Все что угодно.

Он усмехнулся и выплюнул орех в миску:

– Червивый.

Со второго этажа донесся крик, и конвоир поднял голову.

Кремер кивнул ему:

– Иди. – Он вынул пистолет из кобуры и наставил на Элси. – Только ты и я, фройляйн.

Конвоир послушался и вышел. Они остались вдвоем.

– Пожалуйста, майор Кремер, – молила Элси, – просто один еврей. Какая уже разница? – Ее голос дрогнул.

Войне почти конец. Все это понимали. Гитлера загнали в берлинский бункер, он вот-вот сдастся. Зачем проливать кровь? Даже такой человек может сообразить, что жестокость уже бессмысленна. В раю и аду нет ни расы, ни вероисповедания. Смерть придет и за ним, и за ней, и за Тобиасом. Но его теперешний выбор определит, что будет потом – ад или рай.

Кремер повернулся к ней, и его глаза были как два дьявольских огня:

– Еврей?

– Ради всего святого, я умоляю вас…

– Приведите мальчика! – крикнул Кремер солдатам. – «Народы, которые развращают сами себя или дают другим себя развратить, грешат против воли вечного Провидения» [64] . Так говорит наш фюрер. – Он подмигнул ей: – Это единственный бог, в которого я верю.

– Отпустите меня! Я донес вам все, что она сказала, – она изменница! – Юлиус извивался и бился в руках гестаповца.