Йозеф решил, когда увидел молодую еврейку, которая целую милю несла на себе умершую мать. Ноги старухи, синие и окоченевшие, оставляли борозды в грязи, точно лыжню. Когда конвоир приказал дочери бросить тело, та отказалась, и он застрелил ее на месте; кровь густо забрызгала заиндевевшие щеки матери.

И тогда Йозеф повернул коня, оставил евреев и свой пост и, рискуя тем, что его снимут выстрелом в спину, поскакал прочь. Он молился о том, чтобы кто-нибудь и впрямь выстрелил. Он загнал лошадь на полпути к Гармишу, оставил ее умирать на обочине и пошел пешком. За спиной ему мерещились шаги евреев-узников. Он пошел быстрее, и шаги стали громче. Он пустился бежать, но они догоняли. «Убийца, предатель!» Они колотили ему в спину. Он упал, споткнувшись о костлявый труп стервятника; лысая птичья голова лежала, скрученная набок, в грязи.

Йозеф вытащил из медвежьей шкуры пистолет и выстрелил в воздух.

– Уходите! – крикнул он.

Но никого не было. Длинная пустая дорога до самого горизонта. Лишь резкий ветер свистел в ушах. Зяблик трепыхался, летя против ветра, поймал восходящий поток и поднялся в пестрое небо. Головная боль пригвоздила Йозефа к земле. Он лежал рядом с трупом птицы, глядя на копошение личинок, обоняя тление и снова видя огромную общую могилу концентрационного лагеря Дахау.

Служа в СС, он не отнял жизнь своими руками ни у кого, кроме Петера Абенда, но он был там. Он видел смерть и посылал убивать, оправдываясь долгом. Он был больше виноват в пролитой крови, чем солдат, который стрелял. Он закрыл глаза, но лишь отчетливее увидел перед собой гору трупов.

Здесь, на немецкой земле, он приговорен видеть призраки мщения. Надо уехать, чтобы освободиться от них и от ужаса войны. Гюнтер Кремер и его товарищи в Гармише продумали план бегства. Корабль, направляющийся в Венесуэлу, ждет их в Брунсбюттеле. Надо добраться туда. Но ему нужны деньги. В Гармише, у него в квартире, спрятаны драгоценности и золото. Он возьмет их и Элси. Они начнут заново в Южной Америке. Она поможет ему обрести счастье. Верная и преданная, она поможет ему избавиться от мук совести.

Он стиснул зубы и выбрался из грязи. Далекие трубы Гармиша плевались серым пеплом. Одна из них – над пекарней Шмидта.

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

29 апреля 1945 года

Элси медленно, нога за ногу, поднималась по ступенькам, и каждая казалась ей крутой горой. Таким был путь на Голгофу, думала она. Она молилась о спасении, но у нее не было божественной силы Христа – ей не удастся попрать ад. Через три дня после смерти она будет вонять, гнить и кишеть червями.

Она не оглядывалась; взгляд Кремера жег ей спину. Дверь спальни была приоткрыта, за ней что-то упало. Путь загораживала перевернутая тумбочка. Элси протиснулась внутрь, подошла к стене и провела ладонью по длинной доске.

– Тобиас, – позвала она.

Внутри не слышно было ни малейшего шороха, но она чувствовала тепло его дыхания, как пламя единственной свечи в келье.

Она прильнула щекой к шершавому дереву.

– Тебе придется выйти.

Тобиас тоже прижался к панели, и между ними была лишь тонкая доска.

Доска слегка отодвинулась:

– Они ушли?

Из разгромленной комнаты улетучилось тепло, и мороз пробрал Элси. Ее всю трясло.

Тобиас выполз из укрытия:

– Чего они хотели?

Элси прижала его к груди.

– Послушай, Тобиас, – прошептала она, – там люди. Они хотят тебя забрать. (Он вздрогнул.) Прости. – Ее колени затряслись, и она закачалась.

Тобиас сильнее прижался к ней, руками обхватил ее спину.

– Не грусти, – сказал он. – Я увижу своих родных.

– Прости меня, – молила Элси. – Пожалуйста, прости меня.

Она сняла с него колпак и поцеловала в макушку. Не успела она надеть его снова, как дверь рывком распахнулась; тумбочка треснула; сапоги затопали по полу. Она закрыла глаза и не открыла, когда Тобиаса выдернули у нее из рук.

– И вновь придется выбирать, но и в последний раз – все то ж [65] , – процитировала она. Ее ладони еще хранили тепло его тела. Она стиснула их, приложила к груди. – И взял Господь златой цветок, разбил его… – Она прислонилась лбом к стене, прикованная к Тобиасову убежищу.

Шаги пробухали по лестнице вниз, затем вверх.

– Мы разделаемся с евреем, – сказал Кремер позади нее. – Ты и твоя семья под домашним арестом.

Она повернулась:

– Но вы сказали…

Кремер крепко держал красного, зареванного Юлиуса.

– Крыса в гнезде не бывает одна. – Кремер подошел ближе и поправил ей выбившийся локон. – А кроме того, я не уверен, что готов тебя убить. Твоя сестра была красивее и больше умела по части этого самого, зато у тебя здоровый германский дух. В сочельник нас прервали. – Он взял ее за загривок и повалил на кровать. – А я привык заканчивать то, что начал. Юлиус тихонько заблеял и съежился в углу.