Всю ночь и весь следующий день лило как из ведра. Потоки воды текли по булыжным улицам, как по дну реки, и вымыли их начисто. Первого мая весь город пах сырой грязью и мокрыми сосновыми иглами, которые нанесло в долину с тающих горных вершин.

Элси прочесала все окрестные улицы и переулки, но нигде не было ни следа Тобиаса. Как и сказал солдат, мальчик просто исчез. В утренней дымке, когда пробужденным призраком по улицам бродил туман, она почти убедила себя, что так все и было – Тобиас вознесся на небеса на огненных лошадях, как Илья-пророк.

Из окна пекарни она видела, как в город входили американские танки. Как на параде – все в ярких звездочках, леденцовых полосках; вот только гигантские гусеничные колеса рычали и скрежетали по булыжнику, сметая все, что попадалось им на пути. Она не могла остановить их, не могла найти Тобиаса, оставалось только молиться, но не о покое и понимании – она знала, что их можно найти лишь в лучшем мире, – а о помиловании.

Гитлер был мертв. Эта весть за полдня облетела все уголки Германской империи. Застрелился из «вальтера». Поражение неизбежно, власть нацистов повержена, но мнения горожан разделились. Полгорода горевали о Гитлере и считали его кончину благородной. Другие называли его трусом и дезертиром: в конце концов, они-то остались лицом к лицу с его противником. Но, хотя американцы вошли в город с заряженными ружьями и угрюмыми лицами, Элси быстро поняла, что они куда менее страшны, чем малевала их нацистская пропаганда, и гораздо менее ужасны, чем родимое гестапо.

Накануне горстка американских солдат взяла пекарню штурмом и обчистила полки. Мама с Юлиусом закрылись в спальне, но Элси было уже не напугать иностранным говором и ружьем. Она предпочла встретить врага лицом к лицу. Эти люди были совсем не похожи на янки из пропагандистских страшилок, они добродушно шутили, обнаруживая легкость и счастливый характер, как в фильмах из детства.

Один молодой солдат не удержался от улыбки, найдя в витрине папин шварцвальдский торт, давно зачерствевший и осевший. Несмотря на почтенный возраст и потрескавшиеся бока торта, лицо солдата озарилось, на щеках показались ямочки. Элси невольно улыбнулась в ответ. А потом случилось вот что: его товарищи увидели, как они оба улыбаются, и тоже разулыбались, и сказали что-то другому солдату, и тот засмеялся, и хорошее настроение растеклось, как масло по горячей булочке. И вскоре все солдаты, будто рождественским утром, делили торт и заворачивали черствые ломти в оберточную бумагу. Элси это понравилось. Давно не случалось в ее жизни эдакого общего веселья, пусть краткого, и она была отчасти довольна судьбой торта.

Папа во время вторжения пребывал в мрачном негодовании.

– Надеюсь, они им отравятся, – тихо пробормотал он. Это был его торт, его хлеб, его собственность, расхищенная вражескими солдатами.

Мама, боясь конфискации, закопала обручальное кольцо в укропной рассаде на окне. Однако солдаты ограничились тортом, вреда почти не причинили и семейных драгоценностей не тронули. По пути к двери солдат, нашедший торт, кивнул и сказал: «Danke scho"on». Элси, само собой, ответила: «Bitte sch"on».

Как только они ушли, папа прочел Элси мораль. Это инородцы, сказал он, сейчас они улыбаются и едят наши сласти, а в другой раз изнасилуют и убьют. Но она уже видела, как этим занимались ее сограждане. Она стояла на пороге смерти, пережила бесчестье. Папа не представлял себе, что с ней случилось, а скажи она – не поверил бы. Улыбка пришлых людей – меньшее зло. Папа немолод, у людей его поколения не осталось сил. Теперь Гитлер умер, нацизм пал, Германия под контролем союзников. Если их семья хочет выжить, придется подружиться с этими новыми лицами – этими иностранцами. Элси одна это понимала и была готова действовать.

Сегодня в пекарне пусто и тихо. У папы хватило орехов и сухого пайка, чтобы испечь булки, но никто не пришел. Горожане сидели по домам, страшась танков, солдат и неопределенности.

– Что с нами сделают? – спросила мама в пространство.

Они вчетвером собрались в пустой пекарне, сквозь витрину глядели на неузнаваемые улицы – обломки, мусор, иноплеменные лица. Все это напоминало Элси веселую процессию на традиционных масленичных гуляниях, только они сейчас не веселились, а наблюдали.

– Макс? – не отставала мама.

Папа читал Мёллера, «Год братства» [67] .

– Они и сами не знают, что с нами делать. – Он даже не поднял глаз от страницы.

Мама пробормотала молитву и глотнула холодного чаю из ромашки. Юлиус прятался за укропной рассадой и целился в прохожих указательным пальцем. Элси в дверях наблюдала пеструю уличную сценку.

Американские солдаты собрались возле фонтанчика с питьевой водой и делились сигаретами. Их жизнерадостные, бодрые голоса просачивались в приоткрытые окна. Черноволосый солдат стукнул пачкой о запястье, и сигарета оказалась у него во рту. Жест напомнил Элси Уильяма Пауэлла, да она так и смотрела на них – как на актеров в кино. Захватывающе, пленительно.

Солдат перехватил ее взгляд. В груди у нее вспыхнул жар, щеки загорелись. Элси отвернулась. С Пауэллом такого не случалось.

Солдат снаружи засмеялся:

– У нас есть зрители!

Элси уставилась в пол, чтобы мама и папа не заметили, как она вспыхнула. Под дверью лежал клочок белой бумаги, незаметный и грязный, вот только края ровные – значит, не мусор. Она подняла его, развернула и сразу узнала почерк Йозефа.

– Что там? – спросила мама.

– Ничего. Мусор занесло под дверь. – Элси скомкала бумагу в кулаке. – Если больше никто не собирается есть наш хлеб, тогда я сама поем. Папа?