– Первый понедельник февраля, – ответила она.

Реба уведомила редакцию «Сан-сити», что уходит, обратилась к риелтору и выставила дом на продажу. Упаковала все, что могла, остальное раздала соседям, заплатила за квартиру, отменила подписку на «Эль-Пасо таймс» и съела остатки провизии. Она рассказала о предстоящем отъезде всем, кроме Рики. Им было так хорошо. Она не хотела разрушать иллюзию.

Вписывая дату на открытке для Элси, она вдруг поняла, что должна выехать в Калифорнию на выходных. Объявить ему новость в день рождения Элси – не самое удачное решение; однако и теперь как-то неловко. Это ее шанс стать настоящим большим журналистом. Надо, чтоб он понял, и она уже собралась с духом, но тут Рики сделал радио потише и сказал:

– Интересно, как это, когда тебе восемьдесят? – Он поскреб щетину на подбородке. – Она столько перевидала.

Реба кивнула, соображая, как бы ей переключить разговор на Сан-Франциско. И наконец нашлась:

– Она любит приключения. Не боится неизведанного.

Рики кивнул.

– В смысле… она всегда, всю жизнь, чего-то добивалась. Чем бы это «что-то» ни было.

Реба теряла нить, нужно было за что-то ухватиться.

– Это вдохновляет. Тоже хочется… ну, взять быка за рога, понимаешь?

Он склонил голову набок.

– Рики, – наконец выпалила Реба, – мне предложили редакторскую позицию в «Ежемесячнике Сан-Франциско». Это очень крутой журнал. Работа моей мечты. Начать надо со следующей недели. – Она уставилась на неоновые цифры радиостанции: 93.1. Звучала какая-то дурацкая песенка. Машина громко тарахтела вхолостую. Реба не смела взглянуть на Рики.

– Ты едешь? – спросил он.

– Я всегда этого хотела.

– Ага. – Печка в машине посвистывала и пощелкивала. – Сан-Франциско. Будешь там у моря.

Реба кивнула:

– Залив. Хочешь, поедем вместе. – Вышло неубедительно, но Ребе было нужно, чтобы он понял: ей не хочется с ним расставаться.

Он вдохнул и задержал дыхание.

– Моя жизнь – здесь. Я не могу просто собраться и уехать. – Он выдохнул. – Я рад за тебя, Реба. Правда рад. – Он накрыл ее руку ладонью.

И она увидела, что он не лжет. Глаза ужасно честные, грустные, и легче Ребе не стало – печаль наполнила ее.

Народные гуляния

Мюнхен, Германия

Швабинг, Леопольдштрассе

28 июля 1945 года

– У них тут брецели с горчицей! – закричал Робби, перекрикивая развеселый оркестр.

Он вилял и нырял в толпе и тянул Элси за руку. Сэм и Поттер мчались за ним с высокими кружками пенного «пильзнера».

При одной мысли о горчице у Элси началась изжога. Элси недомогала уже две недели. К концу ночной смены, измотанная, помашет Робби с пищеблока – и из последних сил крутит педали домой. С рассвета до заката усталость не отпускала. Вдобавок ей не хотелось есть. Американцы хорошо снабжали мясника, и мама купила длинную связку свиных колбасок, которые Элси всегда любила, а теперь не смогла съесть ни кусочка – тошнило от одного запаха. Мама списывала это на то, что Элси, как и все они, «слишком перетрудилась», но когда после стольких полуголодных месяцев не хочется любимой еды – это странно.

Ей нужен был выходной. Кухня Центра отдыха и оздоровления закрылась на субботу – меняли водопроводную трубу. Элси выпросила у папы выходной и в пекарне. Робби с парой друзей поехали в Мюнхен на карнавал. Нацисты запрещали непартийные праздники, так что все эти годы карнавалов не было. Где-то в глубине души папа тоже скучал по старым обычаям. Он разрешил Элси поехать с подругой из ресторана фон Штойбена, хотя на самом деле никакой подруги не существовало.

Перед праздником Элси выспалась, и это помогло. Проснулась бодрой, вроде бы отдохнула, даже съела на завтрак тарелку вареной ветчины, хоть и показалось, что ветчина с душком.

У мамы был для нее сюрприз – новое платье, вышитое маками и с красной отделкой. Ткань когда-то прислала Гейзель.

– Вот тебе обновка для праздника. – Мама бережно разгладила швы. – Красный цвет больше любила твоя сестра, я знаю, но ей бы понравилось, что ты его носишь. У тебя такие глаза, что любой цвет к лицу.

Впервые мама сравнила Элси с Гейзель в пользу младшей, и Элси осознала: мама не верит, что Гейзель вернется.

– Возьми, дорогая. Пока я его мукой не засыпала, – сказала мама, хотя еще не начинала печь. – Покажись мне в нем перед отъездом. – И закрыла за собой дверь спальни.

Элси разложила платье на кровати: широкая юбка – как петушиный хвост. Гейзель была бы в нем прелестна. Поразительное одеяние. Мама словно вплела нить своей души в каждую строчку и в каждую кромку. Элси не одевалась так нарядно со времен Йозефова платья на сочельник, но это было драгоценнее всех шифонов Парижа, всех шелков Шанхая, всей кастильской шерсти – из-за всего, что оно пережило, – из-за всего, что они пережили. Элси выскользнула из муслинового халата и расстегнула пуговицы на талии. Между медными пуговицами и тонкой комбинацией проскочил электрический разряд.