– Самое странное, что я ни капельки не боюсь.

– Я тоже. И даже не нахожу в этом ничего странного. Я не чувствую, чтобы это место было враждебно или хотя бы безразлично. У меня такое ощущение, что оно дружелюбно, только мы говорим на разных языках.

– Хочешь сказать: тут люди гибли из-за недоразумения?

– Не знаю. Ты заметила? Ни одного погибшего корабля пока не догнали.

– Они дальше, наверное.

– Большинство погибало на первой же ловушке. Должно быть скопление мусора. А там – чистота.

– Думаешь, есть какие-то течения, относящие мусор в сторону?

– Думаю, его затягивает внутрь.

– Фу! Невольно вспомнишь, что Куруги называет тоннель Желудком.

– Что ты о нем скажешь?

– Очень неприятный человек. В нем есть детская жестокость. Ребенок играет в куклы, думая, что они неживые и им не больно, значит, можно разломать их, выбросить.

– Я никогда так не думал. Мне казалось, наоборот, куклам больно.

– Ты еще и в куклы играл?

– Конечно. Лет до четырех. У меня кукольный театр был вместо моделятора. Отец запретил давать мне любые генераторы иллюзий, сказал, что я должен работать пальцами, развивать мелкую моторику, иначе вырасту глупым. Поэтому я свои детские сценарии проигрывал на сцене, не мог сохранить и даже известный спектакль всякий раз играл по-новому. В три года у меня появился огромный конструктор, из которого я мог собрать что хотел. И он тоже был физический. А на пятый день рождения мне подарили красную машинку.

– И ты пропал, – улыбнулась я.

– Да, – согласился Август. – Это было именно то, в чем я нуждался.

Он улыбался. Очень наивно, простодушно и доверчиво. А я смотрела и с ужасом понимала: я же влюблена в него! Влюблена давно и прочно. Может, с той самой минуты, когда мы встретились впервые. И все мои эскапады объясняются одним: пытаюсь доказать ему, что не изменилась, что я все та же задорная курсантка, которой он назначил свидание. Я не пришла. Он больше не звал.

– О, еще появились. – Август смотрел в монитор. – Сейчас мы их… Один есть! Там еще два, оставлю Павлову. Ему тоже, наверное, хочется пострелять.

Я никогда не скажу ему, что влюблена. Нехорошо смущать этого наивного ребенка.

Пусть все остается как есть.

– А теперь шепотом, шепотом… – сладострастно бормотала баба Лиза. – На цыпочках…

Я видела радужное пятно впереди – выход. Я слишком устала, чтобы восхищаться и думать. Мы преодолели этот чудовищно длинный и узкий тоннель. Почти уже преодолели.

Баба Лиза заглушила двигатели – мы теперь шли по инерции – и отрубила всю автоматику. Остались лишь системы жизнеобеспечения и ручного управления. Она даже голос понизила.

– Они на электронные мозги реагируют, – бормотала баба Лиза себе под нос. – Соперников в них видят. Конкурентов. Вот и выживают с территории. Они ж не понимают, что внутри этих мозгов – живые люди. Живых им трогать запрещено.

Кто такие эти «они», мы не знали. Может быть, ловушки. Я уже поняла, что ничего естественного в них не было. Вполне себе искусственное изделие. Пусть не человеческих рук, но природой тут и не пахло.

Или баба Лиза имела в виду таинственных Хозяев. Ведь кто-то построил этот тоннель. И расставил в нем ловушки.

– А как с маневрированием? – спросил Август. – Если движки молчат. А довернуть?..

– Никак, – отрезала баба Лиза. – Не будем доворачивать. Я хорошо прицелилась. Теперь либо выплывем, либо…

Тут оно и началось.

Корабль тряхнуло, пол качнулся, переворачиваясь. Меня бросило лицом вниз, Август успел подставить руку. Я вцепилась в нее, и так, вдвоем, мы укатились под переборку.

Спецсобака Василиса растопырила все четыре лапы, впилась керамическими когтями в обшивку и повисла. На ее морде отчетливо читалось: ни за что не отцеплюсь, так и буду тут висеть, а вы как знаете.

И в момент, когда корабль начало отчетливо сжимать, баба Лиза запустила двигатель. Сквозь дурноту я слышала ее звонкий голос, отдающий команды. Двигатель в критический режим, максимальная мощность… Она решила нас расплющить любой ценой? Не в ловушке, так от перегрузки?

У меня потемнело в глазах. Потом была вспышка.

Потом я вырубилась.

Два корабля висели посреди безмолвия. Рядышком, чинно. Отдыхали.

Люди приходили в себя.

Я очнулась среди первых. По лицу текла кровь. Рядом лежал Август. Василиса с тщательностью робота вылизывала ему глаза. Сейчас ведь совсем вылижет…

– Вася, – позвала я хриплым голосом, – Васька!

Василиса бросила Августа и, вертя хвостом, кинулась ко мне ласкаться. Она, видите ли, испугалась. Теперь хотела утешения.

Под пультом лежала баба Лиза и чуть слышно постанывала. От кресла к ней тянулся страховочный ремень. Он не лопнул – крепление вырвало. Ну ладно, хотя бы жива.

– Баба Лиза, – тихонько окликнула я.

– Нога болит. – Она плакала. – Ножка очень сильно болит… Господи, как же больно… Отсыхала не больно, а теперь болит, ой-ой-ой, как же больно…