— Тогда поехали, она у брата разлеглась.

Большая трёхкомнатная квартира Каца–старшего была забита счастливыми людьми.

Женщины выглядели так, словно только что удачно выскочили замуж, а мужчины смотрелись ещё довольнее – словно только что развелись.

Напустив на лицо задумчивое выражение, Кац провел нас к покойнице.

Мизерная бабанька, сжав тонкие ехидные губки, лежала с таким видом, будто через секунду собиралась встать и прекратить этот балаган.

Лоб Каца покрылся испариной.

«Видно, тоже об этом подумал», – догадался я.

— Скорее захлопывайте крышкой и несите вниз, – услышал сзади приглушённый голос.

— Если бы она дотянула до ста, то я бы не дотянул до пятидесяти, – ответил Кац–старший.

— Яму-то глубокую вырыли? – спросил у него тот же голос.

— Приличную… вылезти не должна, – постучал он по дереву, чтоб не сглазить.

Кроме покойницы, в крытой машине разместились оба брата и наша бригада.

Остальные безутешные родственники ураганом помчались в дом.

«Сейчас исполнят народный танец «И тут её нет… и там её нет!.. " – сделал грустное лицо и собрался сказать, жалко, мол, мало бабанька прожила, но, глянув на сжимавшего костыль и напряженно следившего за гробом Каца–младшего, передумал.

На кладбище, не успев попрощаться, братья дали команду закапывать.

Когда мы закончили и залезли в машину помянуть покойницу, взбодрившиеся Кацы в ритме «Хаве нагилы» приминали ногами рыхлую почву…

Пока вся страна увлекалась телевидением, родное горбачёвское правительство, ввело талоны на продукты питания.

«Будто послевоенное время! " – возмущались пожилые, вспоминая карточную систему.

Меня особенно удручал лимит на водку – по поллитру в месяц; а жену на сахар – по килограмму на нос. Два шло на Дениса, килограмм на Татьяну, я пил чай без сахара.

С прилавков пропало буквально всё, но в народе ходили слухи, что склады и базы забиты товаром.

Самым популярным анекдотом стал следующий: «Хозяин говорит гостю: «Вы руки с мылом будете мыть? Ну тогда чай станем пить без сахара!»».

Пашка пересказал его всем раз по десять.

Было бы, конечно, смешно, но руки и в самом деле на работе стало мыть нечем. Утром завхоз клала на раковину огрызок хозяйственного, к обеду он уже измыливался.

— Кто придумал это грёбаный хозрасчет? – бурлила курилка. – Расценки падают, по середняку не пускают, так ещё и мыла не дают.

«Даешь мыло!» – накатал лозунг Заев и повесил под потолок, чтоб Михалыч не дотянулся.

— Жаловаться надо! – бубнил Гондурас.

— К Кацу сходи! – советовали ему. – Так костылем огреет – не обрадуешься.

В придачу к мылу в понедельник не стало и воды.

Кто принёс обед с собой – ели всухомятку, без чая.

— Ничего, потерпим денёк, – успокаивали себя, однако во вторник воду не дали.

— Трубу прорвало, – ходил по цеху Кац, – сантехники повреждение ищут.

— И именно наш цех страдает! – переживал Пашка. – Ни тебе бээф развести, ни спирт разбавить.

— Потерпим ещё денёк, – решили мужики.

Однако в среду воды по–прежнему не было.

— Кацу-то полный графин в кабинет несут, – позавидовал Заев и вывесил ещё один лозунг: «Даёшь воду!».

— Безобразие! – возмущались женщины. – Руки помыть нечем.

— Сухой закон устроили, – поддакивал им Заев.

С горя у него выскочила аллергия.

Пашка убеждал – из-за того, что смолил корпуса и не вымыл руки, но большинство сходилось в мнении, что из-за вынужденного неупотребления алкоголя.

Кроме Пашки, у тех, кто работал со смолой, кожа на руках покрылась сыпью.

Из столовой привезли два бидона с водой, но это была капля в море нужды.

Начальство заперлось в кабинете и не появлялось.

Семина ходила по участкам и вдохновляла комсомольцев:

— Не то терпели наши отцы и деды, неужели мы хуже?!

Но терпение иссякло не только у комсомольцев. У меня оно иссякло в четверг.

— Всё! Баста! – отложил прибор и пошёл к начальству.

— А мы что? – ругался Кац. – С Василием Лукьяновичем пойдём трубы менять?

В цеху никто не работал.

Поднялся на четвёртый этаж к Игорю. Перед обедом цех собрался в проходе третьего этажа.

— Предлагаю в полном составе покинуть производство и не приступать к работе, пока не дадут воду, – высказал мнение.