Большинство приняло предложение на «ура».

Кац собачился с Игорем. Стояли друг против друга, держа наперевес костыли.

Перед уходом звякнул в профком председателю. Тот даже заикаться стал на нервной почве.

— Если завтра воды не будет, всем цехом пойдем в областной совет профсоюзов, – голосом завзятого шантажиста попрощался с ним и положил трубку.

Облсовпрофа он боялся даже больше директора.

В пятницу утром вода журчала по трубам.

— Наша взяла! – гудел цех. – Мигом раскачались, раньше надо было уйти.

— Революции начинаются со столиц, а бунты с периферии, – высказался Семён Васильевич.

Свихнувшийся на почве лозунгов Пашка побежал писать новый плакат.

— Ожил человек! – смеялись в курилке.

В начале июня в цеху появились двойняшки.

— Неужели уже два года пролетело? – ахнул Гондурас.

— Два года… Я шестьдесят лет не заметил… – вздохнул Родионов.

В следующем месяце он выходил на пенсию.

«Ждут, ждут пенсию, а как время подходит – плачут», – подумал я.

— О–о-о! Одинаковые! Мать вашу!.. – радостно встретил их Заев.

Благодаря талонной системе водки двойняшки достать не смогли, бээфа в цеху не было, и встречу обмывали в кабинете осциллографиста спирто–бензиновой смесью, которой разжились у Тамары.

— Химик хренов! – наблюдая за пламенем над литровой алюминивой кружкой, – высказывался Чебышев.

Слова его относились к Заеву, который следил, чтоб прогорел бензин, но не сгорело ни капли спирта.

— Гаси! Гаси! Спиртяга тлеет! – в ужасе кричал Чебышев.

— Спокойно, граждане! – накрыл кружку «Материалами двадцать седьмого съезда КПСС» Пашка. – Заев службу разумеет, – поднял он книгу. – Светит, но не греет, знаете, что такое? – обратился к Лёлику с Болеком.

— Не–а! – отрицательно помотали они головами.

— Эх, серость армейская. «Прожектор перестройки!» – заржал Пашка, разливая по баночкам смесь. – Экологически чистый продукт, – похвалил он напиток, – не хуже бээфа, – сглонул свою дозу и стал трепаться об армии.

— Это в ваше время солдата уважали, а сейчас на армию плюют, – перебили его двойняшки. – Читали мы там всякие «Огоньки» и «Комсомольские правды». Сколько помоев льют…

Американцы вон как свою армию поднимают… Видели по видаку ихнего Рэмбо, как он наших месит, козёл, – закусывали редиской пойло. – А что творится в наших республиках?.. Начитавшись этой вонючей прессы и подзуживаемые своими националистами, кидаются на солдат как звери… Пятерых ребят в автобусе растерзали!

— Русские в Россию бегут, нам политрук рассказывал… Политрук с одной «л», – объяснил Пашке то ли Лёлик, то ли Болек, – от слова политика, а не поллитра… Замполит, если это тебе понятнее.

«Грамотные стали, – подумал о двойняшках, – подкованные».

— Армии когда-нибудь надоест терпеть! – пылали они щеками. – Она ещё скажет своё веское слово.

Нам армейское «веское слово» было до лампочки «прожектора перестройки». Талоны бы скорее отменили, да водочка в свободной торговле появилась бы. А то что же это – весь день за родимой стоишь…

Через месяц брякнуло, стукнуло, хлопнуло шестьдесят лет Родионову. Именно такие эпитеты применяли работяги, поздравляя Михалыча.

В отличие от Плотарева, юбилей он отпраздновал по первому разряду.

Шестидесятилетие отмечал дома и пригласил весь участок, а также начальника цеха и его зама. Стол ломился от водки, как в доброе старое время.

«Несколько месяцев всей семьёй не пили, экономили», – сделал вывод.

Закуски тоже хватало. Словом, народ оттянулся во всю, словно в брежневскую эпоху, лишь Пашка под конец всё испортил, во всеуслышание требуя бээфа.

В отличие от Плотарева, Михалыч вообще дома сидеть не собирался.

— Пока силы есть, отдам производству, – всхлипнул он.

Окружающие отреагировали бурными аплодисментами, местами переходящими в овации.

В августе у меня был отпуск. Как всегда заготавливал дрова и смотрел телевизор.

Соседи, жившие напротив, получили трёхкомнатную квартиру, и, пока они радовались санузлу и балкону, завистливый народ активно разбирал их вигвам на дрова. Я успел натаскать целый сарай.

— Вот славно-то, хоть не покупать!