Шрифт:
Горелов(обнимает ее ногу).О, пощадите!
Филаретова. Черт знает что люди творят! (Кладет трубку.) Нет, так мы не построим!..
Зоя начинает переодеваться, глядит на часы. Сережа и Оля уходят.
Усачев. А мой! Как в этот, понимаешь, переходный возраст вступил – ну, конец! Из пионерлагеря-то это он сбежал – слышал, шум тут был на весь НИИ? Мой. Дисциплина, видишь, ему надоела. Два дня искали, вожатая седая стала, а он к бабушке подался в Смоленск!
Мякишев. Слушай, Усачев, дайте вы мне самому с этим разобраться, я ж не маленький.
Усачев. Да я разве против? Но мне что-то доложить надо?
Мякишев. Вот и доложи: Мякишев, мол, сам разберется. Хочешь, вместе к Николаю Ионычу зайдем?..
Усачев. Мне же поручили, Мякишев! Письмо поступило? Реагировать надо?
Мякишев. Мне бы показали.
Усачев. Письмо? Да оно не у меня. Зачем тебе? Глупое письмо… Да ты не переживай, что ты, ей-богу! Разве мы тебя не знаем! Дадим отповедь в случае чего!..
Сима поет. Оля возвращается с раскладушкой. Облокотясь на нее, продолжает смотреть телевизор.
Аня(гладит, успокаивает Горелова). Притихни, притихни, ну, хватит…
Горелов. Конечно, хорошо быть добрым, но как? Хлопот не оберешься. Все к тебе полезут. Профессия: делальщик добра. (Смеется.) Один попробовал – один! – его две тыщи лет забыть не могут! Мы произошли от обезьянки презиодаписа, мы только вчера с четверенек поднялись, мы хитрые, злые животные, помещенные в опасную, непостижимую для нас среду обитания. В борьбе за существование нет места альтруизму, это выдумка богатых бездельников!
Аня. Интересно.
Горелов. Я давно понял, давно: ничего нельзя делать. Ты ничего никому не делаешь, и тебе не сделают…
Аня. Витя!
Горелов. Нет, я уважаю профессионализм, пожалуйста! У вас эмоции, движения души, сострадание? Извольте! Изучите, взвесьте, запрограммируйте, и пусть машина вам выдаст: делать или не делать ваше добро!.. Да-да, это не так смешно! Это будет моральнее, уверяю вас! Ибо мораль вот здесь! (Стучит себе в лоб.) Мыслить правильно и поступать умно – вот добро! Умейте делать добро!
Аня все-таки стаскивает с него плащ.
Не надо, мадам. Я вас не знаю. В плащах спать замечательно – сухо… Но в том-то и дело! Кто способен мыслить правильно и умно поступать? Кто?..
Аня. Ты, только ты один.
Горелов. Извините… не надо… я не нуждаюсь ни в ком…
Аня. Помолчи, несчастный… (Продолжает раздевать его.)
Сима поет.
Усачев. Значит, так она у тебя и живет? А учиться? Работать?
Мякишев. Понимаешь, в том и дело! Паспорта еще нет, только в ноябре получит, мне обещали насчет вечерней школы, придется, правда, схимичить…
Усачев(смотрит на часы). Я вижу, тебе бы вообще-то помочь надо…
Мякишев. Не мешали бы, и на том спасибо.
Усачев. Ладно обижаться! Нам ведь главное, чтоб ясность была.
Мякишев. Ну какая еще ясность?
Усачев. Полная, Мякишев, полная! Ну, бежим, а то зевнем первый тайм как пить дать!
Пожимают руки. Усачев треплет Мякишева по плечу, уходит. Мякишев медлит.
Тетя Соня(Симе). Симочка, что же будет?
Сима отмахивается, уходит, тетя Соня – за ней.
Горелов. Хорошо, я тебя повеселю… Идет пьяный по берегу. Видит – часы. Поднял, послушал. «Тик-так, тик-так». «Живая еще», говорит, и в море их!
Аня. В третий раз рассказываешь, несчастный! (Уводит его.)
Вперед выступает Зоя – в плаще, с зонтиком, сумкой.
А у себя за столом встает и закуривает Филаретова.
Мякишев идет и решительно выключает телевизор.
Мякишев(Оле). Ну, что ты смотришь? Двенадцатый час, ложись.
Оля потупилась, молчит.