Пахом приосанился, в такие минуты он чувствовал себя, как воевода на брани. За то, и любил свою службу. "Раз отец наш, Роман Ингваревич повелел, чтобы после обедни все к пиру было готово, значит, так оно и будет! Если потребуется, то я всех слуг загоняю и сам костьми лягу, но волю княжью выполню" – гордо подумал дворский.

– Стало быть, так! – Пахом сурово сдвинул брови и ткнул подошедшего Всемила пальцем в грудь. – Бери своих помощников, и ступайте в пекарню. Там караваи только что вынули, и печи еще горячие. Ставьте туда горшки. Вам кипяток без надобности. Вам и теплая водица очень даже сгодится.

Роман Ингваревич князь коломенский, нынче, пребывал в приподнятом настроении. Беспросветная тоска, сжимавшая душу все последние дни, разжала холодные пальцы. Грозные тучи раздвинулись, и между ними блеснул лучик надежды. Он уже готовил город к осаде, считая ее неизбежной, а сегодня к Коломне подошли владимирцы и суздальцы в силах тяжких. Всеволод Юрьевич и Еремей Глебович привели девять тысяч пятьсот тридцать три воина. Еще с ними пришло девятьсот шестьдесят семь новгородцев. "С такой ратью можно с татарами силами померяться" – думал Роман. Одно только его смущало.

– Ведомо ли тебе, сколько войска у царя Батыя? – спросил Всеволод.

Коломенский князь взял со стола кубок со светлым медом, пригубил и поставил обратно.

– А как его счесть? – пожал он плечами.

– Нешто сам не знаешь? – удивился Еремей Глебович.

Был он дороден и уже в летах, в его черной бороде серебрилась седина, но воевода по-прежнему крепко сидел в седле. Пятнадцать лет Еремей Глебович водил владимирские полки. Ходил воевода и на булгар, и на мордву, и на немцев.

– Пленника надо было взять и расспросить, – заметил с покровительственной усмешкой Всеволод Юрьевич.

Старшему сыну великого князя владимирского на днях исполнилось двадцать шесть лет, а выглядел он еще моложе. Светло-русые волосы, голубые глаза, лицо румяное. Ни броды, ни усов Всеволод не носил.

"Прямо красна девица, – подумал Роман Ингваревич, – молоко на губах не обсохло, а туда же, учить вздумал!".

Сам он в этом году вошёл в возраст Христа. Князь коломенский был из тех, кого на Руси называли: "муж битвы и совета". Роман был ростом высок, широк в плечах, с могучей грудью – настоящий русский богатырь! В битву он шёл впереди своей дружины, стремясь первым преломить копье. Умом тоже был не обделён. Коломенцы любили своего князя за справедливость и за внимание к нуждам народным.

– А ты что, Всеволод, язык татарский знаешь? – спросил Роман, поглаживая черные густые усы, опускавшиеся до бритых скул. – Я вот, к примеру, нет. И в дружине моей никто сего языка не ведает. Так, за каким лешим, мне пленника ловить? Как я с ним толковать буду?

– А чего ж ты тогда с дядей и братом татарам навстречу-то вышел, сил супротивника не ведаше? – развел руками Всеволод Юрьевич. – Выходит, сунулись вы, не зная броду? И по дурости своей, положили в степи все городовые полки: рязанский, муромский, пронский, коломенский и другие. Кто теперь без воев обученных города защищать будет? Смерды? Бабы с детишками?

– Коломенский и пронский полки не погибли, – возразил враз, помрачневший Роман. – Мы с пронцами на холмах встали и весь день отбивались. А к вечеру пошли на прорыв. Татары лобового боя не приняли. Они вокруг скакали и стрелы пускали. А когда мы на них бросались, татарове в степь на конях уносились. Потом возвращались. Когда вороги поняли, что мы вот-вот уйдем, они опять на нас насели. Мы останавливались, отбивались и дальше шли. Потом стемнело и татары от нас отстали. Четверть наших побили, и еще столько же поранили. Живые все ушли! И раненых, кто сам идти не мог, вынесли! – коломенский князь гордо вскинул голову. – Мы, рязанцы, своих не бросаем! – отчеканил он. – А что к заставам за Пронском вышли, так это нас татары туда выманили.

– Это как? – подался вперед Еремей Глебович. – Ты княже нам все расскажи. Хитрости врага знать надобе!

– А чего тут рассказывать, – махнул рукой Роман, – второй раз такого случая уже не будет.

Князь взял со стола кубок, осушил его большими глотками и стукнул им об столешницу.

– Ладно, слушаете, – сказал он. – Татары же сперва, послов к нам прислали. Двух воев и с ними бабу толмачку. Послы те, какие-то бездельные. Нечего с ними было обсуждать, потому, как ничего они и сами не ведали. Эти послы только одно сказать могли. Потребовали с нас дани: десятины во всём, – Роман криво усмехнулся и покачал головой. – Не просят так дани. Это не переговоры, а насмешка. Потребовали они не просто десятую долю добра, а десятую долю во ВСЁМ! – князь особо выделил последнее слово. – Просили не просто каждого десятого коня, а десятины в черных, десятины в рыжих, десятины в пегих и так всех мастей. А еще запросили десятины в смердах: отдельно в женщинах, в мужчинах и детях. Ну и дальше тоже самое: десятина в воях и их семьях, каждого десятого князя, каждую десятую княгиню, мальчика, девочку.

– Вот это да! – удивился Всеволод. – Батюшке они совсем другое говорили! И десятины во всем не просили. А это и вправду, больше на насмешку похоже.

– Ты б дядю моего видел, когда он все это выслушал! – усмехнулся Роман.

– И что Юрий Игоревич им ответил? – заинтересовался Всеволод.

– Сказал, что когда нас в живых не будет, пусть тогда забирают всё!

– Достойно! Хорошо ответил! – важно одобрил Еремей Глебович. – Горд, вельми, Юрий Игоревич.

– А мы рязанцы все такие! Честь и доблесть воинскую мы превыше всего ставим, – сказал Роман будничным тоном, ничуть не рисуясь. Так говорят о чем-то само собой разумеющемся.