Гадаскин снова покрутил обнаруженную винтовку, клацнул затвором, провел пальцем по вырезанным ножом на прикладе буквам: «Г. Б.» Что-то заставило его нахмуриться и пристально посмотреть в спину Цупко, обреченно направившемуся в избу.

Но тут и Филипп вдруг остановился и, чуть не сбив своей тушей Баташева с ног, — к Гадаскину, с шепотком:

— Гражданин начальник, на два слова, разговор секретный имеется… Переговорить ба, без постороннего уха…

Жалкий лепет медведеподобного Филиппа производил комичное впечатление. Милиционеры засмеялись, но Гадаскин оборвал:

— Тихо! Пущай уж до жопы колется!

— Мне надо с вами тока…

— Ну?

— Пройдемте в избу, сподручнее вопрос обговорить…

— Ага, пегеговогы у нас под белым флагом!

— Не сумлевайтесь, гражданин начальник, без обману! — Цупко заложил такой крест, что милиционеры снова грохнули. Настойчивость Цупко Гадаскина несколько озадачила.

— Ладно, пошли в хату! Бгатцы, — обратился он к подчиненным, — погодьте малость, пегетолкую с субчиком, коли ему невтегпеж. Во дворе не зевать, поняли!

Гадаскин и Цупко прошли в горницу.

Сидевший у крыльца Бизин, делая вид, что прикемарил по-стариковски, прикидывал в уме, кого же Филя решил продать и для чего. Одновременно, через полуприкрытые веки, как в прицел, оглядывал и запоминал накрепко лица агентов угро.

Анна с домочадцами подалась, поникнув, в большой дом, откуда слышался скрипучий голос старого охотника Митрича, о чем-то перепиравшегося с дедом Терентием. Тот там и жил, в выгороженном дощатой перегородкой углу, — следил за порядком, грел для приезжих чайник или самовар, чинил упряжь.

Из крайнего окна дома для постояльцев через щель в занавесках, скрадываясь, зырил за милиционерами Мишка Спешилов.

В «барской» избе тем временем разговор разворачивался интересный.

— Ну, чего ты мне тут секгетного нашепчешь? — брезгливо глядел на Цупко начальник угрозыска.

— Не сумлевайтесь, дорогой гражданин-товарищ…

— Волчага чикойский тебе товагищ! Выкладывай, чего зазывал?

— Гражданин начальник, вот те! — воровским жестом изнизу поддел передние зубы Филя. — Я ж от чистого сердца прошлый раз контрабанду сдал! И сами же убедилися, што нащет овса — полный навет!..

— Ты мне, что, политгьямоту тут читать собрался о собственной пользе?! Аблокатом заделался?!..

— Упаси меня Боже! — Цупко прижал к груди обе ручищи. — Я про то, что пользы могу принести донельзя! Завсегда подсобить конторе вашей, нешто не понимаю…

Гадаскин изучающе посмотрел на прохиндея, растягивая слова, переспросил:

— Завсегда подсобить, говоришь?

— К маменьке не ходить! От те крест, век воли…

— Слышал! — отмахнулся Гадаскин и внезапно хлестнул вопросом. — А лошади чьи?

— Приблудные! Можа, и хозяева обыскалися, так мне ноне на то не с руки было. Старика вона из централа встречал, тожа, ведь, по-людски надо, один как перст… Так и думал, что поспрошаю нащет лошадок завтреву дни…

— Вгешь ты все, как сивый мегин!

— Да, никоим разом! А еще подозреваю, что коников увели, но, вас испугавшись, бросили, вот они и приблудилися. Пошто же добро от себя отталкивать!

— Конешно-о… — насмешливо протянул Гадаскин, разваливаясь на стуле. — Новый рассказ, паря, у тебя еще интереснее! Ну а коровенку у кого стибрил?

— От тут-та, гражданин начальник, чистая правда! К нашим пристала еще недели две назад. Мы уж обкликались в округе…

— Ага, ты обкликаешься! — засмеялся Гадаскин, но тут же посуровел. — Хегня все это! Мозги пудгить ты мастег, но у нас, на Уссугийской, в подвале, это быстро пгойдет. Угу, Цупко? Так что, давай-ка, дгуг ситный, этот наш секгетный газговог кончать. Баки мне забить собгался? Заболтаю гьяжданина начальника, пго полезность свою напою песню сладкую… Да ты, хагя уголовная, хоть ужом вейся! Я вас, субчиков, насквозь вижу!..

— Погодь, начальник, — уже без прежней плаксивости в голосе и заклинаний угрюмо пробасил Филипп. — Про секрет еще не говорили…

— Ну? — Гадаскин удивленно посмотрел на Цупко.

— Я твоего подвала не боюсь, — с неожиданной для начугро твердостью проговорил Филя. — На каторге не такие калачи отламывались. Но не про то речь. Ты, я вижу, начальник, до быстрого результата охоч.

— Чево? — Гадаскин угрожающе переменил позу на стуле.