Шрифт:
Рабы твоея, господи!
Пролог к «Хованщине»
Пятная яркими фарами лесную тьму, милицейский ГАЗ выскочил на поляну.
– Будьте любезны, приехали! – останавливая машину, сказал Ерыкалов. – Сцена изображает лес и развалившуюся мельницу…
Он настойчиво занимался по радиопередачам саморазвитием, усиленно налегая почему-то на оперное искусство.
В сумерках раннего рассвета грибоварня и в самом деле выглядела фантастично. Скособочившийся дощатый кильдимчик, где хранилась несложная утварь грибовара и где он укрывался от непогоды, хмурые деревья, обступившие поляну, быстро бегущие по небу рваные облака – все это действительно напоминало декорацию из третьего акта оперы «Русалка».
Какие-то тени метнулись с поляны в лес, послышался дробный топот, треск валежника. Звонко залаявший спаниель опрометью рванулся во тьму.
– Кабанам аппетит перебили, – фыркнул Мрыхин. – Ишь, стреканули!
– Кабанам? – удивился и даже встревожился Баранников. – Да ведь они моего Валета…
Он не договорил, стал кричать:
– Валет! Валет! Ко мне!
Но тот, видимо, и сам здраво оценив превосходящие силы противника, уже несся назад, к хозяину.
– «Знакомые, печальные места… – вполголоса пропел Ерыкалов. – Я узнаю окрестные предметы…»
– Шаляпин! – съехидничал Мрыхин.
Медленно разгорался рассвет. Отчетливо завиднелся котел, потухший очаг, куча крупно нарубленных сучьев, грибной мусор, перемешанный с кабаньим пометом.
Баранников поковырял палкой в золе. Она была холодная, ни искорки не блеснуло под пеплом.
Заглянули в кильдим: пустота. Убогое логово не то зверя, не то человека. Грязное тряпье, рваная овчина в углу, топор с расколотым топорищем, куча тальниковых корзин, немытая корчажка с едким запахом какой-то протухшей кислятины, прислоненный к стене колченогий табурет о трех ножках…
– Стильный гарнитурчик! – хихикнул Мрыхин.
– Зря только время теряем, – сказал Баранников. – На остров надо ехать.
Все пошли к машине.
Когда выехали к реке, легкие длинные облачка начали светиться, подергиваться золотистой каймой, отражая еще не видимое людям солнце. Причудливые хлопья бело-розового тумана плыли над водой.
– Эх, – вздохнул Баранников, – в кои-то веки увидишь подобную красоту!.. То дрыхнешь в это время, то в бумажные горы закопаешься… А? – толкнул он Костю, кивая на разгоревшуюся зарю. – Что скажешь?
– Совершенно – пролог к «Хованщине»! – сказал Ерыкалов. – Колоколов только нету…
Костя улыбнулся: артисты! У каждого одно на уме – где Илья Мязин? А вот – пожалуйте: любование зарей, «Хованщина»…
Неприятно вторгаясь в тишину воды и леса, защелкало, заскрежетало. Это Мрыхин включил радиотелефон, крутил рычажок, настраиваясь на передатчик милиции.
– «Василек»! «Василек»! – покрикивал он. – Я «Ромашка»! «Ромашка»!
– «Ромашка»? – В шорохе и треске мембраны послышался дребезжащий механический голос, так не вязавшийся с очарованием сияющего утра, с расплавленным золотом восходящего солнца. – «Ромашка»! Алё! Алё!
– Алё-алё! – закричал Мрыхин. – «Ромашка» слушает!
– «Ромашка»! – заскрежетал механический голос. – Вокзал… и аэродром… не дали… результатов… Алё! «Ромашка»!
– Вас понял! – человеческим голосом сказал Мрыхин. – Постов не снимать. Ясно? «Василек»! Алё-алё!
– Есть постов не снимать! – прохрипел «Василек».
Показалась пристань. Слышалось ровное постукивание работающего вхолостую мотора.
– Нас дожидается, – прислушиваясь, сказал Ерыкалов.
– Четко действуете! – похвалил Баранников.
– Ого! – засмеялся Мрыхин. – Прокуратура милиции комплименты отпускает – случай небывалый!
Спустя минуту милицейская моторка рвала на клочья пенистую волну широкой в этом месте Кугуши. Маслянисто-жирными кольцами, змеями, восьмерками разливалась, убегая к берегам, потревоженная вода…
Фамильный склеп господ Кугушевых
Митрофан Сильвестрович правильно называл свое кладбищенское дело производством. Это действительно было довольно сложное хозяйство, обеспечивающее сотням горожан очень приличное загробное существование.
Кугуш-кабанский житель, уходя из мира сего, то есть будучи вычеркнут из ведомостей на зарплату, изъят из картотек собеса, навечно выписан из домовых книг, не исчезал, не растворялся в небытии, но, благодаря энергичной деятельности Митрофана Сильвестровича, продолжал существовать.
Кугуш-кабанцы, между прочим, так даже и говорили о своих в бозе почивших согражданах: «Ушел к Писляку», подчеркивая этим как бы не конец, а продолжение физической жизни покойного. И это действительно так и было: вычеркнутый из надлежащих списков, он зримо появлялся в прохладных аллейках кладбища, перевоплотись в надгробный камень с фотографическим портретом, в скульптурный бюстик на античном цоколе, а то так (ежели у родственников покойного не хватало средств) и просто в аккуратную табличку, выполненную на металлической пластинке, с полным наименованием клиента, соответствующими датами рождения и кончины и обязательно с порядковым номером вечного жилища.