Оба крестьянина, казалось, мыслили совершенно одинаково. В разговорах они взаимно дополняли и подтверждали друг друга.

Больше говорил одни из них — седой старик. Он говорил степенно и изредка поглаживал бороду.

— Мы тоже, чай, понимаем… — говорил он.

— Как жить — вторил другой. — Суветская власть очинно даже хорошая для нашего брата.

— Не то что старый прижим.

— Да чем же она хороша вам? — выпытывал Борин.

— А ты вот сам посуди, друже, — землицу нам дала.

— Вот, вот — дала.

— А то раньше, бывало, идешь вот эфтим лесом, али вон поляной, что прошли, — ды-к сердце-то кровью так и зальется — землица-то такая блаженная, а не у дела.

— Помещичья, стало быть.

— Вот ты и вникай… Землица помещичья — тыщи десятин и лесов и угодья — а у тебя, серенького, всего той землицы кот наплакал. Овце пастись было негде…

— Где уж там. — Ей-ей негде…

— А теперича землица нам дадена — вот. Это мы понимаем. А кем дадена? Все ею же, Советской властью.

— Ею, ею, мил человек.

— Потом же, мы вот молокане. Раньше нам ходу не было — за вериги жали, хошь помирай.

— Где уж. Ох, господи!

— Вон эти длинногривые — стеснение делали… А почему то, а почему это?.. и пошел и пошел! Вон говорит, убирайтесь к бусурманам.

И анафему тут тебе тычет и от церкви отлучает. Словом не возьмет, потому на нашей стороне правда — так через полицию девствует — на высылку. Бунтовщики… А какие мы бунтовщики?

— Ох, господи… Да рази…

— Ты нас не трожь. И мы тебя не тронем…

— Живи себе. Нам што…

— Да, — протянул Борин. — Вот теперь Деникин занял эти места. Вот что плохо. За ним ведь прижимка идет! И поп, и пристав, и помещик. Вот если их верх возьмет — землицу то отберут у вас, и вновь старая прижимка будет над вами.

— Нет, милый, не хотим! Теперь уж землица наша. Никому не дадим. И в евангелии сказано — поевши сладкого не захочешь горького.

— Воистину.

— Да ведь сила на их стороне будет. Против рожна не попрешь. Возьмут тех из вас, кто непокорен будет — изрубят в куски, чтобы другие убоялись.

— Ничего. Ничего! На миру и смерть красна. А бог наш, Иисусе Христе, владыко животов наших, тако сказал: поднявший меч — от меча погибнет… За себя постоим.

— Уж не воевать ли вы будете из-за земли? — спросил Борин.

— Авось обойдется и без войны. Все в руце божией.

Пришел командир. Услал проводников в сторону. Подсел к Борину. Отрапортовал.

— Кругом поставлены заставы и караулы. По дороге будут ездить разъезды. В расходе одна треть людей. Придется часа два не поспать.

— Почему? — спросил Борин.

— Кто его знает. Может быть, по нашим следам движется неприятельский отряд. Перед вечером в авангарде и в арьергарде мы имели три стычки с казачьим разъездом. Нужно быть готовыми. Если же через два часа ничего не случится, то будем спать.

— Я бы и теперь не прочь заснуть. Устал порядком. Да лучше, конечно, не спать… Кстати вот что, тов. командир, соберите-ка мне коммунистов. Пусть они тоже не спят с нами.

Скоро вокруг Борина собралось 9 человек. Они разместились на разостланных шинелях вокруг него. Кое-кто из них жевал корку хлеба. Кое-кто курил. Командир сидел около Борина и сопел трубкой. Возле него примостился приземистый человек восточного типа. На голове у него была одна маленькая восточная шапочка в мишурных узорах, покрывавшая только затылок. Командир сквозь зубы ругал его.

— Эх, ты, растяпа, а не завхоз. Не мог додуматься до такой вещи! Да что же тут особенного? Спросил бы у кашевара, он бы тебе и сказал, как это делается. Если бы ты два часа тому назад выдал бы кашевару продукты, то он всыпал бы их все в походную кухню. Понимаешь? Завинтил бы крышку и на ходу ужин бы сварился. Понятно? А то ведь ребята остались без ужина. Я слышал, как они ругали тебя за твои полселедки.

— Ну, не знал… Ну, что же… Другой раз будем варить… Ей- богу, не знал…

Лицо у завхоза точно из темной земли. А на шапчонке сверкали мишурные блестки узоров.

— А что ты знаешь, Амо? — командир сердито сплюнул в сторону.

— Нет, ты, брат командир, оставь, — вмешался в разговор сидевший напротив Борина усатый ротный Большов. — Ты напрасно его ругаешь. Ну, человек не знал.

— Ребят жалко — голодные легли спать и ушли по караулам.

— Не стоит ругаться, — заступился за завхоза Борин. Он хорошо знал Амо. Это был типичный восточный энтузиаст, революционер. В октябре он вступил добровольцем в красную гвардию. Записался в партию, механически перешел в красную армию. До революции он учительствовал в средней армянской школе. Был подпольным дашнаком. В завхозы выделил его недавно сам командир, так как Амо был единственным лицом в батальоне, умевшим вести работу с цифрами.