«Дом… Дом… Дом…»

— Пожар, что ли, — спросил один из партизанов.

— Да пожар, — насмешливо сказал другой. Это нас, мил друг, отзванивают…

«Швах, швах» — шуршала под ногами трава.

«Дом… Дом… Дом… Дом…» — звонил далекий колокол.

— Нас отзванивают… Нет, мы еще поживем. Мы еще, братец, поборемся, — бодро сказал Федор и хлопнул партизана по плечу.

— Так-то, братец.

За несколько верст гремели орудийные залпы. Временами слышались рокочущие полеты прорвавших небо снарядов. Изредка с попутным ветром доносилась чуть слышно трескотня пулеметов. День клонился к вечеру, но солнце жгло и слепило.

Борин вместе с командиром батальона войск Вохра ехал в закрытой тачанке. Его мучила одна мысль: «Неужели разбиты, разгромлены? Еще только ночью он с батальоном оставил город. Фронт отстоял от города в 35 верстах… И вдруг через 8 часов канонада перекинулась далеко на север».

— Или обошли город, — говорил командир, — или прорвали фронт и теперь орудуют в тылу. Или… Или взяли город и фронт передвинулся севернее. А мы, стало быть, в тылу.

— А туда куда мы едем, командир, — будут ли наши?

— Я ничего не знаю, — ответил командир. — Последнюю сводку из штаба мы получили еще в городе. Вы ее знаете. «Все обстоит благополучно». Теперь связь с городом прервана. Это факт. А наши разведчики уже два раза имели стычки с казачьими разъездами. Это тоже факт.

Через головы лошадей Борин видел ленту крестьянских телег, нагруженных вооруженными красноармейцами. Ему стало жаль их.

Над телегами, покачиваясь в разные стороны, торчали сверкающие колючки штыков. Изредка, впереди, чуть ли не у самого палящего горизонта появлялось несколько конных фигур и исчезало.

«Трата-та-та-та-та» — откуда-то со стороны доносилась пулеметная трель.

— В общем дело дрянь, — сказал командир и выпрыгнул на пыльную дорогу. Огромный деревянный футляр с маузером болтнулся в воздухе и больно ударил его по бедру.

— А! Чтобы тебя черт!.. — выругался командир.

— И без тебя тошно. — Командир, рыжебородый, загорелый, грязный, в летнем зеленом обмундировании. Ворот рубахи у него распахнут настежь. — Пойду к ребятам, — голос у командира грубый и властный. Он бегом помчался по дороге, поднимая кучу пыли. Уселся на последнем возу между красноармейцами. Стал пугать их боем.

— Слышь, ребята, тарактят да цокают… Вот погоди. Уже к вечеру будет вам баня.

Красноармейцы в ответ смеются, болтают замотанными в обмотки ногами. За словом в карман не лезут. Слышит Борин, как отвечает один из них командиру:

— Так что пару-то нам поддавать придется… Вот что. Баня у куркулей не топленная. А мы любим баню с пылом — жаром, свинцовым паром.

— Молодец, — хвалит его командир. Треплет красноармейца по плечу и просит у него на трубку махорки.

Красноармейцы поют песню, мотив перебрасывается от одной телеги в другой;

Поют с серьезными лицами. Вытирают рукавами пот с лиц. Курят. Вдруг мотив начинает сдавать, переплетается с плясовым веселым. Плясовая песня заглушает:

Видит Борин, как в такт плясовому мотиву подпрыгивают занемевшие ноги красноармейцев. Вот то один из них, то другой соскакивают с телег и на ходу пускаются в пляс. Блестят их вспотевшие лица. Пыль поднимается столбом из под их ног. Улыбающийся рот судорожно глотает воздух. Как видно, ноги устают. Пора бы кончить. Но коварный плясовой мотив не обрывается. А товарищи с телег все сильнее продолжают кричать в азарте:

— Жарь… Жарь… Степка! Валяй, душегуб. Не жалей казенных сапог… Ай-люли, люли, люли.

«Бух… Ух… Бух… Бух… Ух» — бороздят знойное небо снаряды

Борина мучила неизвестность. Хотя он сам себе и говорил: «Ладно. Поживем — увидим. Может быть, не так уж дела скверны, как это нам здесь кажется». Но самоутешение не помогало.

«Что с Михеевым? С Федором? Живы ли? Где уж там, — отвечал он сам себе. — Наверное, зверски замучены». — При этой мысли лицо его бледнело, а брови хмурились. Но все же где то внутри, в глубине теплилась смутная надежда. По последним сведениям известно, что вблизи занятого белыми Михайловского и местечка сорганизовался партизанский отряд. Может быть, они спаслись и находятся там.