— Уважают, дорогой Матвей…

— …Григорьевич, — торопливо подсказал Ильин.

— Уважают, дорогой Матвей Григорьевич, — повторил замполит, — не за выраженье лица, а за уменье и за душу. Это ж такой народ — ребята: пока они не докопаются до твоей души, пока не поверят в тебя, можешь хоть с лицом министра ходить, а уважать не будут…

Давно состоялся этот разговор, и нынче вспоминает о нем Ильин с улыбкой: додуматься же надо, — перед зеркалом рожи корчить!..

Не этим надо было располагать к себе ребят, вызвать их любовь и уважение; гораздо больше помогали книги.

Он много читал. Вынуждала его к этому не только собственная жажда знаний, но и необходимость всегда быть впереди учеников, а ведь многие из них читали запоем.

Ильин раз в неделю приходил к старушке-библиотекарше, которая знала его лет с четырнадцати. Еще тогда, в ученические годы, она относилась к нему с особенной нежностью. И нынче она радостно встречала его, усаживала между высокими книжными полками и расспрашивала, как сына, о всех мелочах его жизни. Зачастую, по старинной привычке, она вдруг доставала из кармана вязаной кофты леденец и протягивала мастеру:

— Ешь… Не выдумывай, не обижай старуху.

Пожалуй, она была единственным человеком, при котором Ильин, не стесняясь, чувствовал себя совсем мальчишкой. Она отбирала для него книги, рассказывала, что читают ребята, что вышло новенького; давала ему свежие журналы, отмечая в оглавлении те произведения, которые следовало прочесть в первую очередь.

Он любил сидеть здесь, между высоченными полками книг, и слушать тихий голос Марьи Васильевны. Примерно раз в год она жаловалась ему, и лицо у нее было обиженное, как у маленькой девочки:

— Дали всего восемь тысяч на год… Вчера директор утверждает смету, я ему говорю: «Виктор Петрович, у меня шестьсот ребят». Он мне отвечает: «У нас, Марья Васильевна, у всех по шестьсот ребят». Я говорю: «Ну, хорошо, небось инструментов у них вдоволь, одного какого-нибудь станка и хватит, вы до Совета министров дойдете, — так неужели для вас Пушкин или Шолохов менее важны, чем ножовки?..» Он говорит: «Вы неправильно ставите вопрос». Я ему говорю: «Если я стала неправильно ставить вопросы, то вы меня, Виктор Петрович, увольте». А он смеется. «Мы вас, — говорит, — Марья Васильевна, любим…» Мне его любовь совершенно не нужна, мне нужны книжки для ребят.

— Я с ним поговорю, — обещал Ильин.

Она посмотрела на молодого человека с нежностью и недоверием: ей казалось, что вряд ли директор прислушается к словам мальчика. Увидев в ее глазах улыбку недоверия, Ильин с неожиданной твердостью сказал:

— Я с ним на партийном собрании поговорю.

И он действительно добился того, что на покупку книг дали больше денег.

С этих пор Марья Васильевна обращалась с ним, как со взрослым, у которого даже в случае нужды можно найти защиту. Теперь уже зачастую с получки мастер приносил в кармане конфеты и потчевал старуху, зная ее пристрастие к сладостям.

Сначала робея, а потом всё смелее и резче он вмешивался в училищные дела. Ему нравилась широта его профессии: с юным задором он считал, что вообще нет профессии лучше, чем мастер училища. Он должен быть в курсе всего, что делается вокруг; трудно даже представить себе, по какому поводу и сколько вопросов могут задать своему мастеру тридцать любознательных учеников.

На партийных собраниях, на педсоветах уже начали привыкать к тому, что совсем молодой коммунист Ильин, преодолевая робость, может ввязаться в спор с опытными людьми, отстаивая свою точку зрения.

Кстати, Костя Назаров и попал в группу к Ильину после одного из таких партийных собраний. На этом собрании отчитывался в своей работе пожилой мастер Завьялов, воспитывавший в свое время Матвея Григорьевича.

Старик Завьялов промучился уже с Назаровым месяца полтора и сейчас с некоторым раздражением говорил:

— О Назарове, товарищи, мы беседуем не первый раз. Его хорошо знают и преподаватели, и комсомол, и дирекция. Недаром, понимаете, его два раза выгоняли из школы. Нехорошо с ним получается… Комсомол за него принимался, разговаривали с ним по-всякому: и добром, и лаской, и как хотите… И я хотел предупредить вас, чтоб потом с меня не очень за него спрашивали…

— Андрей Трифонович, — волнуясь, с места сказал Ильин, — а ведь это вы, по-моему, неправильно говорите…

Седой мастер посмотрел на своего недавнего ученика, обиженно пожевал губами и полунасмешливо произнес:

— Ну что ж, неправильно, так ты поправишь. Я тебя два года поправлял, нынче можешь меня поучить.

Ильин поднялся и, волнуясь, сказал:

— Мне кажется, что мы не имеем права так просто снимать с себя ответственность… Иначе что ж получается? Каждый мастер в начале учебного года будет заявлять, что он не ручается за такого-то ученика… И преподаватели будут то же самое заявлять. Мы и так уже часто спорим, кто отвечает за поведение ученика на уроке; если парень ведет себя хорошо, преподаватель говорит, что за него отвечает он, а если озорничает, то тогда говорят, что ответственность лежит на мастере… А спор этот в корне неверный, вредный… Все за всех отвечаем…