— Вы подумайте, какая дрянная мать! — наклонилась к Назаровой пожилая женщина, племянник которой учился в Костиной группе.

Матвей Григорьевич так и не назвал собранию фамилии Назаровой.

Она сидела и слушала всё, что о ней здесь говорилось. Слушала и ежилась, как под ударами, и уже не чувствовала себя, — словно бы стул пустой, на нем никто не сидит.

Мог ли Ильин рассчитывать на помощь Костиной матери в воспитании ее сына?

Женщина не очень грамотная, несчастливая в семейной жизни, трудолюбивая, но, повидимому, и в труде беспомощный человек — шесть лет работает, а дальше сторожихи не пошла.

Медленно нащупывал мастер те стороны Костиного характера, за которые можно было бы ухватиться.

Действовать надо было через ребят. Если бы только Костя знал, сколько комсомольских и групповых собраний были посвящены специально ему! Ведь далеко не на все эти собрания его приглашали. А сколько раз подходили к нему Митя и Сережа на переменках, будто просто так поболтать, а на самом деле именно им часто поручалось и комсомольской организацией и мастером «взять Назарова в работу».

Когда Костя пересдавал спецтехнологию, то это Сережа Бойков держал свои руки так, как будто в одной из них штангель, а в другой — гайка. А у Мити сердце замирало у дверей класса. Оба они почти силой «натаскивали» Костю по спецтехнологии.

И вот почему оказалось, что сдавал-то экзамен Назаров, а лоб вытирал мастер Ильин.

Училище готовилось к большому вечеру: первый класс закончил экзамены, а в это время, по традиции, устраивалась встреча бывших учеников двадцать восьмого училища с нынешними первоклассниками.

Уже месяца полтора директор и замполит писали множество писем по самым разным, далеким и близким адресам. В ответ приходили телеграммы, письма, открытки, раздавались междугородные звонки по телефону, да и просто так, вдруг появлялись в училище какие-то посторонние взрослые люди, которые говорили гардеробщице:

— Здравствуйте, тетя Паша.

И при этом у каждого было такое лицо, как будто тетя Паша действительно их родная тетя.

Комитет комсомола созвал комсоргов групп первого и второго года обучения. Им предложено было на групповых комсомольских собраниях избрать по одному, по два ученика для подготовительной работы к вечеру. Создан был штаб встречи…

Мите Власову и Сереже Бойкову поручили пригласить директора одного из московских заводов. Василий Яковлевич вручил им красиво отпечатанные пригласительные билеты и сказал:

— Чтоб был у нас на вечере во что бы то ни стало. — Он неожиданно шутливо подмигнул ученикам. — В крайнем случае скажете, что, если не придет, я ему выговор в приказе объявлю и зачитаю на линейке перед строем. Но это только в крайнем случае, сразу его не пугайте… Пропуска на завод я вам закажу.

Косте Назарову поручили художественно оформить огромную доску, на которую заносили имена бывших выпускников двадцать восьмого училища, успевших прославиться за эти годы.

Таня Созина и второклассник Вася Андронов заведовали приглашением родственников; городских они ходили приглашать по домам, иногородним отправляли письма.

Митя хотел поменяться с Андроновым, чтобы работать с Таней, но это никак не получалось. Диктовки, к сожалению, кончились, и теперь с Таней можно было только здороваться в коридоре.

Ходили один раз всем училищем в Большой театр на «Бориса Годунова», и вот тогда-то Мите удалось при помощи тройного обмена добиться того, что он сидел в одном ряду с Таней.

Перед началом спектакля ребята осматривали театр.

В фойе Митя вдруг наткнулся на огромное, во всю стену, зеркало. Он смутился, увидев себя совсем не таким, каким представлял. В зеркале он был маленьким и складка на выутюженных под матрацем брюках лежала вовсе не так ровно, как ему казалось дома. Вообще перед этим зеркалом долго задерживаться неловко.

Лепные украшения и картины на потолках были прекрасны; Мите они казались явлениями природы: действительное небо, и по нему летают младенцы с крыльями, настоящие фрукты и настоящие облака.

Он хотел найти Таню и показать ей всё это, но она куда-то исчезла. Только в зрительном зале он увидел ее через несколько стульев от себя. Они сидели на балконе. От люстры нельзя было оторвать глаз; и она тоже была как явление природы, не мертвая вещь, прикрепленная к потолку, а сказочное растение, выращенное волшебником. «Всё это, конечно, чепуха», — попробовал одернуть себя Митя, но представить себе, что люстру можно сделать обыкновенными руками, он всё-таки не смог.

Он посмотрел на Таню и хотел указать ей пальцем на люстру, но Таня в это время смотрела на занавес, а когда Митя тоже посмотрел на занавес, она уже любовалась люстрой. Потом свет угасал в люстре медленно-медленно.

Заиграл оркестр.

В таком театре Митя был впервые в жизни. Его как будто взяли на руки и понесли далеко и высоко в такое место, где каждая следующая секунда сулит неожиданности. Здесь ничего нельзя предвидеть заранее, что с тобой произойдет.

Сначала было страшно, что артисты поют, а не разговаривают; хотя он много раз слушал по радио отрывки из опер, но тут люди ходили по сцене на его глазах и пели друг другу. В некоторых местах он терял нить действия и ему становилось скучновато, но кругом — и на сцене и в зале — было столько вещей, на которые так интересно смотреть, что скука не ощущалась, просто внимание переключалось на другое.