— Не совсем так, — ответил Парменион, улыбнувшись. — Мы иногда позволяем себе роскошь спать голыми на холодном каменном полу!

— Спартанец с чувством юмора — неудивительно, что тебя невзлюбили твои же сограждане.

Наконец они вышли к двойной статуе Гаракла и Афины, стоящей к югу от Кадмеи. Они были вытесаны из белого мрамора и возвышались больше чем на двадцать футов. — Величайшее достижение Алкамена, — сказал фиванец. — Когда мы с тобой станем пылью и будем позабыты историей, люди не перестанут восхищаться его мастерством.

— Они так реальны, словно застывшие гиганты, — сказал Парменион, понизив голос.

— Если бы Афина существовала на самом деле, она была бы довольна этим произведением. К сожалению, моделью была жрица Афродиты, но у нее было такое тело, что и богине незазорно.

— Я бы не хотел слышать от тебя подобного богохульства, — серьезно проговорил Парменион. — Ты никогда не рассматривал возможность того, что можешь быть неправ? Спартанцы очень религиозны, и поэтому никогда не проигрывали, когда противник был равен по численности.

— Ты мне нравишься Парменион, и я предлагаю тебе рассмотреть вот что: Спарта — это единственный город, имеющий регулярную армию, великолепно подготовленную, превосходно дисциплинированную. Так может, в этом причина их побед?

— Скорее, и в том, и в другом.

— Говоришь, как миротворец, — произнес фиванец с широкой улыбкой. Он отвел Пармениона на просторную площадь, где скамьи со столами стояли под полотняными навесами, защищающими от солнца. Они сели за свободный стол, и тут же маленький мальчишка подошел к ним и поклонился.

— Принеси-ка нам немного воды и медового печенья, — заказал Эпаминонд. Пока они ели, он расспросил Пармениона о жизни в Спарте и обо всей истории, случившейся перед его отъездом. Он слушал молча, пока спартанец повествовал о своей жизни и любви к Дерае.

— Полюбить — это всё равно что взять меч за лезвие, — произнес Эпаминонд. — Ты держишь его в своей руке, но дорогой ценой. Вот уже тридцать лет, как мы перестали отправлять жертвы Кассандре. Афины прекратили эту жестокую практику десять лет назад. В этом нет смысла.

— Это ублажает богов, — сказал Парменион с мрачной улыбкой на устах.

— Я не поклоняюсь никому из тех созданий, что принимают невинную кровь, — ответил фиванец. Он посмотрел вверх на цитадель на холме акрополя; она была окружена высокой стеной, на которой Парменион видел шагающих дозорных. — Ну что, юный стратег, так, в порядке обсуждения, как бы ты взял Кадмею — если бы был фиванцем?

— Я бы не стал беспокоиться. Взял бы сам город.

— Ты бы покорил Фивы для того, чтобы их спасти?

— Сколько граждан живет в городе и вокруг него? Двадцать тысяч? Тридцать? — спросил Парменион.

— Больше, однако я не знаю точного числа, — ответил фиванец, подаваясь вперед и понижая голос.

— А сколько Спартанцев в гарнизоне?

— Восемьсот.

Парменион взял кубок и глотнул воды. — А колодец там есть?

— Нет.

— Тогда я бы поднял граждан на бунт и окружил Кадмею — взяв спартанцев измором.

— А что будет, если спартанцы обнажат свои мечи и откроют ворота? Поднимется паника, и толпа разбежится.

— Если они откроют ворота, — подтвердил Парменион. — Но что если они будут заперты снаружи? Тогда у них не будет выхода, если только солдаты не спустятся по веревкам. Не думаю, что смогу представить себе сражение, в котором фаланга наступает, падая сверху на врага.

— Интересно, — сказал Эпаминонд, — только как теоретическая стратегия, конечно же. Но ты мне по нраву, молодой человек, и думаю, мы вполне можем стать друзьями. А теперь пойдем дальше, впереди еще так много вещей, которые стоит увидеть.

— Это прекрасный город, — сказал Парменион, когда они вернулись в белостенный дом Эпаминонда. Слуга принес им ломти сыра и хлеба, и они устроились на террасе, наслаждаясь прохладой в тени высоких башен Кадмеи.

— Ты не видел и десятой его части, — сказал ему Эпаминонд. — Сначала Кадмея была городом, а Фивы выросли уже вокруг нее. Завтра мы посмотрим Театрон, и я покажу тебе могилу Гектора и Великие Северные Врата.

— При всем уважении, я бы скорее хотел посмотреть на площадь для занятий. Мои мышцы ослабли от верховой езды, и я бы с удовольствием побегал.