— Почему мне не остаться Парменионом? А то смахивает на жульничество.

— Смахивает? Да это и есть жульничество, друг мой. Или, пожалуй, наше самолюбие пострадает меньше, если мы назовем это стратегией. Ты почти выиграл место в Олимпийской сборной Спарты. Если об этом узнают, никто не станет с тобой тягаться… и тогда ты не заработаешь денег. В этом случае — если ты победишь — собранное тобой золото будет по большей части спартанским.

— Мне нужны деньги, — согласился Парменион, усмехнувшись.

— И вот они идут к тебе, — ответил Эпаминонд. — Победа здравомыслия над принципами одержана. Продолжай в том же духе.

— Ты весьма циничен, — заметил Парменион.

Фиванец кивнул. — Да, я такой. Но есть урок, который жизнь преподносит всем, кто способен видеть. У каждого есть своя цена, будь то деньги, слава или власть.

— Значит, у тебя тоже есть цена?

— Конечно. Чтобы освободить Фивы, я готов пожертвовать всем, что имею.

— В этом нет ничего постыдного, — согласился Парменион.

— Если ты правда так считаешь, то тебе следует многому научиться, — ответил фиванец.

На протяжении недель, что оставались до соревнований, Парменион бегал по два часа в день, улучшая свою форму. Теперь, когда оставался всего один день, он замедлился на тренировке, мягко труся по дорожке, аккуратно растягивая мускулы. Он не имел желания начать бег, чувствуя усталость. Как говаривал Лепид, «Никогда не оставляйте свою силу на тренировочной площадке, господа.» Закончив бег, он ополоснулся в фонтане у святилища Артемиды. Как обычно, вечером он гулял по городу. Фивы продолжали поражать его своим совершенством и красочностью, и он оценил мастерство, проявленное в архитектуре города — после Фив Спарта казалась сборищем крестьянских домиков, сваленных в одну кучу во время бури.

Общественные здания здесь были великолепны, с колоссальными пилястрами и прекрасными статуями, но и частные дома были построены добротно, не из высушенных на солнце кирпичей, а из плотно прилегающих друг к другу, тщательно отесанных каменных блоков. Окна были широки, пропуская больше света, а внутренние стены украшены рисунками или завешены яркими тканями. Даже у беднейших домов северного квартала крыши были крыты терракотовой черепицей, а ставни украшены искусной резьбой; во многих дворах били собственные фонтаны.

Его дом в Спарте был скромным, но не более, чем большинство других жилищ: полы из утрамбованной земли, стены из высушенной глины и тростниковая крыша, покрытая известковым раствором. Но даже дом Ксенофонта, который Пармениону казался роскошным, ничем не мог похвастать перед домом Эпаминонда. Пол в каждой из восьми комнат строения был выложен камнем, украшенным мозаикой из белых и черных камней, выложенных кругами или квадратами. Главная комната, андрон, была пересечена семью длинными скамьями для гостей. И там была ванна с цисцерной воды внутри дома!

Фивы были просто-таки самым удивительным местом из тех, что Пармениону доводилось видеть.

Ближе к закату он обычно занимал столик в одной из закусочных рядом с площадью и заказывал себе ужин. Разносчики несли ему еду на плоских деревянных подносах — свежий хлеб, зелень в сметане, травы и оливковое масло, подаваемые к рыбе с приправами. Он сидел под звездами, завершая ужин медовым печеньем и чувствуя себя так, словно сами боги пригласили его к себе на Олимп.

И лишь потом, когда он лежал один в своей верхней комнате, воспоминания о Дерае обрушивались на него, принося боль и клокоча в сердце. Тогда он вставал с постели и мрачно смотрел из окна на спящий город, с горькими мыслями. Мечты о мести росли в нем все больше, медленно выстраивая храм ненависти в его душе.

Они заплатят.

«Кто заплатит?» — спросил едва слышный внутренний голос.

Памренион задумался. Это Леонид всегда был его врагом, из-за него вся жизнь Пармениона была испорчена ненавистным словом «помесь». Его нигде не принимали, за исключением дома Ксенофонта. Он не скучал ни по кому в Спарте — даже по Гермию.

Они все заплатят, сказал он себе: весь город. Однажды придет тот день, когда одно лишь имя Пармениона заставит десять тысяч глоток вопить от ужаса.

И этим способом Парменион заглушит боль от смерти Дераи.

Эпаминонд мало времени проводил с Парменионом в дни перед соревнованиями. Каждый вечер он навещал друзей в разных кварталах города, рано выходя из дому и поздно возвращаясь. В это время он был холоден, но не враждебен, а Парменион отправлялся бродить по городу, изучая его дороги и улицы, чтобы лучше ориентироваться в нем.

Часто он видел спартанских солдат, вышагивающих по торговой площади или сидящих в закусочных. Ему казалось, их голоса были громки и горделивы, а манеры — надменны. В моменты спокойствия Парменион понимал, что это не так — они были нежеланными чужаками в чужом городе. Но ненависть его росла, и он часто ощущал ее страшную силу, глядя на солдат.