— Не знаю.

Я не хотел от нее ничего.

— Ведь я знаю, ты любишь кино.

Я любил кино, это была моя страсть, я забывался в кино. Уносился в другие миры, общества, жизни.

— Чем занимается твоя сестра?

— Она врач, вернее, будет врачом через год. Сейчас в ординатуре. Она тебе понравилась?

— Нет. Ни она, ни ее друг.

— Я прошу прощения за них. Они чувствуют себя виноватыми и хотели бы пригласить нас куда-нибудь пойти.

— Ты соскучилась по ресторанам?..

— Я — нет… да… — Она запуталась.

Я закончил вытираться и обмотал бедра полотенцем. Она обернулась и обняла меня за спину. Ее прохладные пальцы взбирались вверх к моей шее. Потом опускались вниз к моим позвонкам. Где она этому научилась? Это возбуждало. Да еще грудь, упирающаяся в меня, и торчащая без лифчика, как…

— Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделала?

— Верни мне туЛиту. Прежнюю…

— Я осталась такой же, но это невозможно. Даже яне могу это сделать для тебя.

Я вздохнул, высвобождаясь.

— Я все сделаю, что ты пожелаешь. Я буду твоей рабой. Неужели ты никогда не извинишь меня?

Я молчал.

— Я так люблю тебя.

Странно, когда мы начали встречаться, она совсем меня не любила. Я понизил голос:

— Даже это не может изменить психику человека. Я не могу не думать, я не могу не мыслить.

— Что же мне делать?

— Я не могу от этого избавиться. Я как в кабале.

— Я все сделаю, родной, только скажи что.

— Стать идеальной, но ты идеальной никогда не станешь.

— Почему ты так переживаешь из-за меня?

— Ты попала в какой-то разрез моей души. И осталась там. Я никогда не забуду девятое мая. Прекрасный и проклятый день. Я раздваиваюсь. Внутри две Литы, одна до девятого мая, другая — после девятого мая. А я хочу только одну. Раздвоение ведет к шизофрении. Хочу ту Литу, невиннейшую, не испачканную, от прикосновения к которой у меня раскалялись ладони. Ее не вернуть. А значит, ничем не помочь.

Она слушала, не дыша, и не понимала. Потом вздохнула и преданно, как собака, посмотрела на меня. Для нее это было все сложно. В глазах ее читался скрываемый вопрос: зачем так сложно?

Я взял ее за подбородок.

— Можно… я приготовлю тебе ужин? Я никогда этого не делала.

Все, что ее волновало…

Мы сидим за столом напротив. Она в своем, сжимающем фигуру; платье, на мне только рубашка. Я открыл бутылку шампанского. Она всегда его любила. Ей налита четверть тонкого бокала. Только четверть.

— Чтобы тебе стало легче, Алешенька, — говорит она, и крупная слеза скатывается по щеке в бокал.

Сколько еще будет слез! Впечатление — они единственные станут спутницами ее жизни.

— Хватит, — говорю я, и она тут же успокаивается. — Чтобы ты была счастлива, — говорю я механически.

— Спасибо, мой дорогой. Я буду счастлива только с тобой.

Мы пьем глотками колючее шампанское. А потом едим.

Она говорит, что у нее слегка кружится голова и, если можно, она приляжет.

Я киваю, погруженный в свои раздумья.

Она ложится на диван и просит меня посидеть рядом. Чтобы подержал ее руку. Я слаб. Я не встречал сильных мужчин, когда дело касается женщин. Красивых женщин. Я вытираю губы салфеткой и встаю из-за стола. Она подвигает свои бедра в глубь дивана. (Почему именно они так возбуждают меня?) Я наливаю себе в бокал шампанского, чтобы хоть как-то выключить свою разгоряченную, воспламененную голову.

Человек странно устроен: он хочет понять, что не может понять, а то, что может понять, — не хочет понять. Я никак не хочу согласиться с данностью того, что произошло, что изменить уже нельзя. Никогда, никак. Что остается только возмездие.

Потом рассуждения — а что даст возмездие?Почему его хочется. Почему кажется, что оно принесет удовлетворение. В чем механизм удовлетворения от возмездия? В чем?..

Она тянет мою руку вниз, и я сажусь.

— Можно я глотну из твоего бокала?

Они уже сидят, скоро будет суд, их признают виновными…

— У тебя же кружится голова?

— Чуть-чуть, мне приятно будет — после твоих губ.

Я отдаю ей бокал, она глотает. Девочка ничего не помнит, ее это не волнует. Пьет со мной из одного бокала. Как ни в чем не бывало. А ведь она пила тогда…