— Алешенька, я поймаю такси, ты весь промок.

Она бежит к дороге.

По пиву, по столу, по кружкам бьют крупные капли. Я бросаю пиво, но сушки забираю в карман, куда до этого спрятал сигареты.

И посреди этого мрака, грома, молний и дождя такси останавливается. Еще бы, такие ноги — да в новых сапогах!

Она садится первой и держит дверь для меня. Я обожаю дождь, в душе все как-то поднимается. Я закуриваю американскую сигарету и выпускаю дым. Ароматный запах.

— Алешенька, а можно я один раз затянусь из твоих рук. Я никогда не курила.

— Тебя послушаешь, так ты вообще еще… — Я чуть было не сказал про рот, но вовремя остановился. Чуть не поскользнулся на лексике наших больных отношений.

— Честное слово.

А в ресторане… наплывает лицо следователя. Я даю ей затянуться из своих рук. И она сразу выдыхает дым из губ.

— Спасибо. От тебя так приятно пахнет пивом. И рыбой.

— А дамы говорят, это противный запах.

Она шепчет мне в шею:

— Я обожаю каждый твой запах! Всего тебя…

И водит языком по моей коже. Мы пересекаем Садовое кольцо.

— Было бы неплохо, если б мне сказали, куда мы едем, — шутит шофер.

— На Петровку, пожалуйста.

— «Девушка с Петровки»? — смеется шофер.

Мне нравится его юмор.

По абсурдному стечению обстоятельств Марек жил на Петровке, границе с Каретным рядом, снимая комнату в большой коммунальной квартире с пятью соседями. Тогда отдельное жилье для сдачи в Москве практически не существовало.

Дождь перешел в сплошной ливень и, кажется, зарядил до утра. Осеннее пиво… Я вздрагиваю и с ужасом думаю, не забыл ли я купюру на столе у ларька. Я судорожно лезу в карманы: сушки, сигареты, но…

— Ты это ищешь? — Лита достает из кармана замшевого пальто купюру. Я вздыхаю с облегчением. — Я боялась, что ты забудешь, и взяла, когда побежала за такси.

— Ты предусмотрела что-то?! Это невероятно! За это надо выпить, если сегодня вечером не произойдет революция!

Она смеется счастливо. Я даю двойной счетчик шоферу, и мы добегаем до лифта.

Марек открывает дверь и ведет нас по длинному коридору. Мы входим в его ярко освещенную после тьмы узкую, но высокую комнату.

Я знакомлю их с Литой. Он помогает ей снять пальто. Я внимательно слежу за ней. Она не обращает на него абсолютно никакого внимания.

— Выпьем польской грушёвой водки — «сердцу будет веселей»!

Марек когда-то учился в университете. Он смотрит на Литу: она в обтягивающем шерстяном платье, подчеркивающем талию. И грудь. Марек крутил какими-то крупными делами, я никогда не спрашивал какими. Он собирал коллекцию сапожков и как-то похвастался мне, хотя он был не хвастун, что в этих сапожках у него всегда растолкано до пятнадцати тысяч. Новыми. Сапожки были расставлены по всей комнате: разных фасонов, размеров, высоты. «Но никому и в голову не придет искать в них деньги».

Он достал бутылку водки с грушей внутри.

— А как она туда попала, Алеша? — удивилась Лита.

Платье еще резче подчеркнуло грудь, когда она набрала воздуху для вопроса.

— Она растет из косточки, — сказал Марек. Он, видимо, имел в виду зернышко.

Марек достает три хрустальные стопки и наполняет их на две трети. Распечатывает пачку швейцарского шоколада и английских крекеров.

Я все ждал, когда Лита посмотрит на него, но она смотрела только на меня.

— За тепло и свет, когда на улице мрак и холод.

Мы подняли хрусталь, коснулись звоном и выпили.

— А вы? — спросил Марек.

— Я не пью водку, — опустив взгляд, сказала Лита.

— Тогда — дамский угодник: шоколад, — почувствовав накаленные вольты, перевел разговор Марек.

Я взял несколько крекеров, которые таяли во рту. «Почему у нас таких не делают?» — подумал я.

Марек попросил Литу пересесть в кресло, открыл диван и стал показывать образцы из «пришедшей партии».

Меня поразило, с каким профессионализмом Лита соображала в вещах. Как она разбиралась в европейской и отечественной моде.

— Что тебе нравится? — спрашивает Марек, разливая нам водку. Я достаю сушку из кармана и протягиваю ему. Он делает останавливающий жест и протягивает мне крекеры.

— Ни-че-го.

— Почему?

— У меня нет денег. А деньги, как сказал мудрец…

— Это шестое чувство, без которого кисло с остальными пятью.

Я медленно опрокидываю водку в рот. И закусываю отечественной сушкой. Не потому, что я патриот.