Он не появлялся несколько дней, измучился совсем, потом подумал: Антона нет, значит, его долг помочь Сашке, если только ей нужна его помощь. И поехал к ней. Он поднялся в комнату. Сашка была одна. За эти дни она ужасно подурнела: от горя и жалости к Клавдии Сергеевне. И от того что Рено к ней не приезжает… Он не появлялся, надеяться ей не на что… Услышав стук, Сашка равнодушно подошла к двери, видеть никого не хотелось. Распахнула дверь и замерла, не в силах двинуться. Рено поздоровался, она лишь молча кивнула. Они так и стояли в дверях, глядя друг другу в глаза.

— Я зашел узнать, тебе что-нибудь нужно?

— Тебя… — Сашка потом не могла вспомнить, сказала она это вслух или только подумала, в этот миг Рено, словно невзначай, взял ее за руку, и Сашку как магнитом притянуло к нему. Она оказалась в его объятиях и больше ничего вокруг не видела, прильнула к нему и закрыла глаза, подставляя лицо его поцелуям. Даже не заметила, когда Рено успел закрыть дверь, он вроде и не отрывался от нее: целовал и целовал ее губы, бледное лицо, глаза.

— Ты меня любишь? Любишь? — спрашивала она.

— Ты еще спрашиваешь?! Ты моя жизнь, я не могу без тебя.

— Это ты моя жизнь. Как я тебя ждала! — лихорадочно шептала Сашка и сама целовала его.

Старая общежитская кровать только тихонько вздохнула под тяжестью двух тел, неистово ласкавших друг друга, но она ко всему уже относилась философски, старалась только, чтобы ее пружины постанывали не слишком громко, не мешали этим двоим, и изо всех сил делала вид, что она не продавленная односпалка, а роскошное, незабываемое ложе любви. И ей удалось: они бы сейчас поклялись в этом, более того, над ними сейчас был не потолок с облупившейся побелкой, а высокое звездное небо, и боги улыбались им как единственным на Земле Адаму и Еве. Кровать и не такую страсть видела, но эти тоже были очень убедительны, главное, очень уж слаженно все у них выходило, как говорится, на одном дыхании. Потом они лежали, тесно прижавшись, глядя глаза в глаза… Оба были уверены, что никогда и никого больше не будут так любить, как они любят сейчас.

— И не спорь, теперь будешь жить у меня…

Сашка не спорила, только счастливо улыбалась и все прижималась к нему, гладила плечи и спину, словно ей не верилось, что он здесь, и что он с ней.

Вскоре она перебралась к нему и уже согласилась выйти за него замуж, но с походом в загс почему-то все тянула. Хотя семейная жизнь ей нравилась, но она все чаще вспоминала о Лидии, чувствовала — та скоро появится. Помнила, как бабка выкрала авторучку у Рено и боялась за него. Лидия не пощадит никого. Надо было что-то предпринять, но что? Только одно приходило в голову: уйти от Рено, чтобы Лидия его не тронула. Она не могла на это решиться, но подсознательно уже прощалась со своим счастьем, наслаждаясь последними денечками.

В субботу она училась допоздна, Рено ждал в машине у анатомички, и она не шла — летела к нему. Села в машину, а он, не давая ей обнять себя, отстранился: «Подожди, я совсем забыл, какая ты у меня красивая, подожди, я еще не насмотрелся…», — убрал волосы с ее лба и жадно разглядывал: «Какие чудные у тебя глаза, сначала всегда светлые, а чем дольше я смотрю, тем больше они темнеют… Таких ни у кого не бывает!». А Сашка смеялась: «Потому что никто так безумно не любит, как я!». Ей хотелось скорее поцеловать его… «Ну, Рено, ну хватит, зачем на меня сейчас смотреть, я же замучена насмерть латынью…» Он обнял ее и целовал, ощущая слабый запах формалина. А у Сашки слезы навернулись на глаза: как она будет жить без его ласки?!

— Как я тебя хочу, — шепнула она ему в ухо, — это, наверно, токсикоз…

— Да, точно, такое бывает только у беременных, ненасытная ты моя, — смеялся он.

Вскоре у нее, и в самом деле, начался токсикоз. До этого она не замечала своей беременности, а теперь ее тошнило по утрам, все время хотелось есть и спать, одолевала слабость. Рено терпеливо выполнял все ее прихоти, выискивал какие-нибудь деликатесы, чтобы только порадовать ее, как избалованного ребенка.

Погода в эти дни стояла на удивление жаркая. Сашка изнемогала, открывала все окна, а Рено следом прикрывал:

— Не делай сквозняки, тебя продует.

Сашка шла в душ, а он заглядывал, проверяя, не обливается ли она холодной водой.

— Закаляться будешь после родов…

Сашка капризничала, придумывала, чего бы ей еще хотелось.

— Ах ты, вредная старуха, — ворчал он, но выполнял пожелания, тащился в полночь в круглосуточный магазин то за оливками, то за корнишонами.

— Я же говорила, у меня плохой характер, ты уже, наверно, жалеешь, что я переехала к тебе.

— Саша, я хочу, чтобы ребенок носил мою фамилию, пойдем в загс!

— Не могу, меня сегодня мутит…

Сашка брела по улице, погода была чудесная, а ребенку нужны солнечные ванны. И вот в этот момент, посреди многолюдной улицы, на солнышке, ее вдруг окатила темная холодная волна ненависти, она почувствовала на себе жесткий злобный взгляд. Лидия. Только она так смотрит на нее. Сашка никак не могла собраться с силами и заслониться, накрыться своим «стаканчиком», беременность, что ли, так на нее действует? «Стаканчик» получался каким-то тонким, хлипким и все прорывался… Ее охватило чувство безнадежности, она устала бороться и отбросила совсем свою защиту. Сейчас темные воды сомкнутся над ее головой… Сашка остановилась и стояла на месте, совершенно беззащитная, покорно ждала появления своей мстительной бабки, только непроизвольно руками прикрыла живот. Лидия, как всегда в черном, медленно приближалась к ней, ее обгоняли, обходили, а она шла, не сворачивая, не сводя взгляда с Сашки, подошла ближе и застыла напротив нее.