– Я буду стараться, госпожа!

– Тише ты… как, кстати, тебя зовут?

– Рабы не имеют право носить имя. Они – вещи, – посмурнел полукровка. – Можете просто приказывать. Или звать жабой, как прежний хозяин.

– Ладно. Над этим еще подумаем. А пока принеси мне мои вещи.

Она выбежала в спешке. Села в лодку, доплыла до центра, забежала в укромный уголок, скрытый от любопытных глаз прохожих, и начала переодеваться. Не хватало еще, чтобы соседи узнали, кем она работает.

Поменяв жакет на мундир, припудрившись и с большим трудом спрятав волосы под парик, она поспешила в пантенариум. Работы там накопилось много. Сантера просидела до самого вечера, разбирая документы и отчеты, ставя в нужных штампы и поддерживая разговоры на тему: «Я получала образование не для того, чтобы бумажки перебирать!»

Одновременно она читала украденные из архива военные записи времен, когда на всех локациях велась война с Иными. Среди бесчисленных вычислений и описаний сурового солдатского быта попадались крохи полезной информации.

До того как пал Арлет, в записях фигурировало имя некоего Леона Филиса, генерала армии Кнеза. Сразу после победы оно исчезает из протоколов. Нет упоминаний о его смерти или ранении, не говорилось, куда он пропал или почему не был посмертно награжден, как поступили с остальными.

Закончив со своими обязанностями, Сантера улучила момент, чтобы поговорить с Люцианом, сыном человека, особо приближенного к Матису. Молодой чистопородный читал очередной донос.

– Как думаешь, мать жены всегда оказывается баламуткой? Или есть исключения? – спросил он, не отрываясь от мятого листа.

– Интересно хоть пишет? – рассеянно улыбаясь, поинтересовалась девушка.

– Да вот не очень. Фантазии маловато, так каждый второй говорит. А ты… Лиз, – он с трудом назвал ее по имени, – уже освободилась?

– Еще нет. Можешь сказать честно, быстро и не задумываясь: слышал о Леоне Филисе?

– О ком? – непонимающе нахмурился Люциан. – Он как-то связан с историей материка? Поверь, если бы я хорошо знал сей предмет, я бы здесь не сидел и кляузы на чужих жен и мужей не читал!

– Значит – нет. А можешь разузнать, где жил человек с таким именем и куда делся?

– Теоретически я могу все. Но тебе зачем?

– Невежливо о таком спрашивать у девушки, – надула губы Сантера, укоризненно смотря на него.

– Ну, если надо… просто странно как-то.

– Я буду тебе очень, очень благодарна, – прошептала она, добавляя в голос нежности и преданности. Люциан Нил Оберрон Максмилан часто заморгал, не понимая, почему смущен. Ведьма продолжала давить на него полным надежды взглядом.

– Сделаю все, что в моих силах.

Обратно возвращалась пешком. На пустеющих улицах зажигались фонари. Бакалейщики спешно закрывали свои лавки, чумазая детвора бедняков разбегалась по домам. Визгливо, как женщина, пропел клаксон, – мимо, фырча, ехал автомобиль.

На стыке старой и пристроенной Пьеты собрались матхалы. Босые люди в красных саванах, дрожа от холода, пели у стен храмины. Изредка из узкого окошка, ведущего в молельню, появлялась голова Верховного храмовника. Последователь истинной веры начинал ругаться, утверждая, что шумящие бездельники мешают ему проводить вечернюю службу.

Матхалы огорчались и просили не отвлекать их от пения. Две трактовки святых писаний сталкивались лбом, и ни одна не желала отступать от своего. Из любопытства Сантера постояла рядышком, ожидая развития событий.

Верховный храмовник ненадолго исчез, чтобы появиться с целой бадьей Слез Матха в руках. В следующую секунду матхалы оказались мокры до нитки. Один, самый молодой, зашелся тяжелым грудным кашлем.

– Вижу, плохо вам, братья, – с холодной усмешкой заметила ведьма.

– Нам хорошо, сестра. Мы скоро умрем. Определенно, – хором ответило ей несколько в красных саванах.

– Не вижу в такой смерти ничего хорошего. Почему бы не прыгнуть с крыш домов или, там, не отравиться ядом? Это же легче.

– Такой путь идет вразрез с нашей верой, – пояснил синеносый мужчина, сморкаясь в рукав. – Мы должны принять смерть, а не создать ее. Она должна наступить извне, сестра.

– То есть мы все обязаны умирать долго и в мучениях? Тоже мне новость!