После трагической гибели Нахальной я с особенным вниманием отношусь к оставшимся у меня питомицам. Моя первеница-Короткохвостая за последнее время немного похудела. Слишком много вечеров было скомкано, а то и вовсе пропущено из-за последних событий. Ее обкусанный и криво отросший хвост вызывает во мне жалость и грусть. Полосатая, которую я сначала так невзлюбила, стала теперь тише и воспитаннее и вроде бы сдружилась с Короткохвостой, по крайней мере, я уже давно не замечала между ними никаких конфликтов. Привычно направив фонарики на крышу, я наблюдаю за тем, как нежно, трогательно переступают маленькие лапки по потрескавшейся побелке, как блестят умные бусинки глаз, как надуваются на миг крошечные круглые животы, пропихивая вглубь особенно толстую мошку.

Но сегодня что-то идет не по плану. Ящерицы нервно дергаются и внезапно забираются обратно в свои щели. Я перевожу взгляд туда, куда, по моим представлениям, они смотрят, и замечаю причину их страха — еще одну гостью, привлеченную на мою террасу. Это рыжая и ободранная кошка. В темноте ее глаза страшно светятся фосфором.

Я нагибаюсь и делаю вид, что подбираю на полу камень. Кошка пружинисто приседает и смотрит на меня с угрозой, шерсть на спине топорщится дыбом. Я замахиваюсь. Она втягивает голову и ее уши отъезжают назад. Теперь она напоминает настороженного Конька-Горбунка.

— Брысь!

Я топаю ногой и незваная гостья нехотя отходит к углу дома. Перед тем, как скрыться из вида, она оглядывается и я читаю в ее взгляде неприкрытую ненависть.

Короткохвостая и Полосатая приходят в себя, изгибают подвижные чешуйчатые тельца и снова выбегают на ужин. В их блестящих бусинках глаз мне мерещится нечто теплое, напоминающее благодарность.

— Не понимаю, что ты тут делала несколько месяцев? — ворчит снова появившаяся в дверях Жанна. Подперев плечом косяк, она обиженно дует на свеженакрашенные пальчики. — На этом острове с тоски можно удавиться. Как стемнеет, так хоть волком вой.

Я одариваю ее взглядом, похожим на тот, что только что получила от кошки.

— А что? Арно не соизволил тебя сегодня развлекать?

— Он занят, — бурчит Жанна.

— Ах вот как? И чем?

— Господи, откуда я знаю? Как только ты ушла, он поднялся и исчез. Сказал, надо чинить лодку. И больше не появлялся. Я спустилась в отель, пообедала с русскими, прошлась по деревне… Одно слово — тоска. Эти в отеле уже тоже приуныли. Собираются уезжать. Никакого драйва в этой дыре. Решили завтра напоследок устроить большую вечеринку и мотать. Чуть меня виноватой не выставили, что я их сюда притащила. Проклятое место. Одни психи живут на этом пляже. Голых за камнями на том конце видела? Тоже мне, семейка… Или эта, оборванная тетка из тех, кому за пятьдесят? Что она тут вообще делает?

— Бывшая швейцарка? Живет.

— И это ты называешь жизнью? А дебил в оранжевой майке? Разве что слюни на себя не пускает. Все ходит, оглаживает собак. Зоофил хренов. Весь, небось, уже блохастый от них, подойти страшно, того гляди заразишься.

— Ну и не подходи. Нужна-то ты ему.

Я отворачиваюсь. Жанна вздыхает.

Арно сегодня так и не появился. Море и вечер потонули в тишине, не прерываемой ни малейшими звуками. Ветра совсем нет. Зато есть дурочка-луна. Беременная приближающимся полнолунием, она еще долго мешала мне заснуть, освещая спальню холодным голубым светом. Жанна сегодня впервые рано ушла к себе и провела вечер с книжкой. Я улыбнулась, гася свет и думая о том, что читать, и в правду, наверное, вредно. Главная трагедия (или комедия?) жизни происходит внутри каждого из нас, а книги от нее лишь отвлекают. Возможно я слегка с этим перебарщиваю, но и другим иногда не вредно последовать моему примеру и задуматься о жизни. В конце концов, не для этого ли созданы такие безветренные и тихие лунные вечера?

Я решаю завтра же пойти к Стасу и сказать ему о своем решении насчет этих злополучных миллионов. Сегодня у меня просто не нашлось на это сил. Я все еще выздоравливаю от Арно. 

Кастрированное сердце, из которого ржавыми клещами вырвали, раскаленным железом выжгли, шипящей кислотой вытравили тот больной участок, в котором распоясался вирус под названием Арно, к утру уже слегка подрубцевалось. Сказался здесь и тот лекарственный бальзам, что Боги (все-таки напоследок сжалостившиеся надо мной) наложили на свежую рану: судя по недовольному виду Жанны, отшельник-француз не одарил ее ничем большим, кроме своего бренного тела. По крайней мере, уже второй день его нигде не видно. Возможно именно благодаря этому я чувствую себя сильнее, готовой к очередному дню и к запланированному мной разговору со Стасом. Скорее всего, непростому. В то, что он легко воспримет мое решение и даст себя быстро переубедить — мне не верится.

Полдня провозившись по хозяйству, я настроила себя не думать больше об Арно. Никогда. Как бы дальше не развивались их отношения с Жанной. Я вычеркнула его из мыслей, но освободившееся в них место моментально заняли другие заботы. Проснувшаяся в отвратительном настроении Жанна все утро слоняется по дому, мешая мне отправиться в пещеру. Рыжие волосы сегодня впервые нечесаны, глаза не умыты и в сонных слипшихся ресницах запеклись желтоватые комочки. Несмотря на то, что встала она чуть позже полудня, а, может быть, как раз именно поэтому, Жанна все время зевает, не трудясь даже прикрывать рот ладонью.

— Сходи искупайся, — бросаю я, выжимая лимон в нутовое пюре.

— Зачем?

Страдалица открывает дверку холодильника, с минуту рассматривает его содержимое и, ни на чем не остановившись, закрывает его обратно.

— Проснешься хоть.

— Зачем?

— Перестанешь зевать.

— И что?

Вытерев руки о передник, я зачерпываю полную ложку пюре.

— Попробуй на соль, лимон и чеснок. Всего достаточно?

Жанна брезгливо проводит кончиком алого, змеиного (удивительно, что не раздвоенного на конце) языка по бежеватой массе, потом морщится и, склонившись над раковиной, очень невежливо сплевывает.