— Не знаю. Что это вообще такое?

— Хумус.

— Я знаю, что это хумус. Я спрашиваю, откуда в тебе эти омерзительные приступы активной деятельности? Гадость какая, смотреть на тебя неприятно.

— А по-моему чеснока не хватает. Уйди с дороги, мешаешь.

Жанна окидывает меня презрительным взглядом и отходит к двери. Поколебавшись, она все-таки не покидает кухни, а прислоняется к косяку и молча наблюдает за моей готовкой.

— Не знаешь, чем себя занять, могла бы лука нарезать, — подсказываю я.

— Зачем?

— Я курицу-карри готовлю.

— И что от нее толку?

— А какой ты вообще хочешь толк от вещей?

— Ну… чтобы они по крайней мере приносили удовольствие.

— А курица не приносит удовольствия?

— Не думаю.

— Это потому, что ты не голодная. Уйди, не раздражай. Сходи к Арно.

— Зачем? Захочет, сам придет.

И только к закату мне удается, наконец, избавиться от подруги. Скоро в отеле начинается отвальная вечеринка русских. Кажется, завтра они собираются покинуть наш тоскливый пляж и переместиться в места более богатые на увеселительные мероприятия. Воспрявшая Жанна спускается со второго этажа в изумрудном платье, расшитом павлинами, в котором она впервые появилась на острове в то злополучное утро. В ее вымытых блестящих волосах воткнута белая орхидея, что, впрочем, вовсе не экзотично: на нашем проклятом острове они растут везде, как сорняки.

— Ты придешь? — спрашивает она на ходу, придирчиво изучая свои босоножки. — Каблуки здесь снашиваются, просто ужас. Всё эти камни виноваты.

— Приду, но попозже.

Жанна осматривает меня с головы до пят. На мне домашний сарафан на бретельках, тонкий белый хлопок которого давно уже не видел утюга, волосы собраны в лохматый пучок на затылке, под ногтями оранжевый ободок от порошка карри.

— Тогда оденься хоть, — бросает Жанна, уже в дверях сбрызгивая себя духами.

— Зачем? — спрашиваю я равнодушно, в такт ее сегодняшним миллионным «зачем».

Она пожимает плечами и выплывает в быстро сгущающуюся темноту. Я подхожу к зеркалу и надолго замираю, глядя на свое отражение. Каким-то шестым чувством я знаю, что я уже победила, Арно не вернется из-за нее в Париж, но почему-то это не приносит мне ни малейшего удовлетворения, скорее наоборот, я испытываю смутное чувство невыраженной, несформулированной, нечеткой вины. То, что Жанна может начать страдать, мне как-то не приходило раньше в голову. Свести ее с Арно было для меня решением моих личных проблем, избавлением от неуместной влюбленности, надеждой на то, что, брошенная французом, она проиграет мне в неком неопределенном соревновании моих ненакрашенных ресниц против ее вылизанного журнального великолепия, вибраций моей души против ее силиконовой сексапильности. Но, видит Бог, теперь мне стыдно наблюдать ее несчастное лицо.

Собрав в сумки всю приготовленную еду — мое сорри, ложка меда в ожидающей Стаса бочке дегтя, — я все-таки в последний момент захожу в ванную, провожу помадой по сухим губам и распускаю волосы. Я делаю это даже не ради Стаса, Жанны или Арно, а скорее — ради шведской старушки. Ее упрек в моей неухоженности ранил меня сильнее, чем я предполагала. К тому же теперь, в свете последних событий, я начинаю подозревать, что в моем столь явном пренебрежении своим внешним видом была какая-то поза, очень своеобразный, но по сути в своем роде все-таки выпендреж. Зачем иначе я так упорно скрываю волосы в постоянно лохматых пучках? Это такая игра, вызов, «ах, полюбите меня за мою душу»?

Подумав так, я еще брызгаю на себя немного миндаля из флакона духов. Смешавшись с оставшимся от Жанны ароматом густой сирени, он превращает мою «Виллу Пратьяхару» в приют одиноких молодящихся дам. Меня перекашивает от безвыходности, от моего лицемерия. На самом деле все не так. Я, в отличие от Жанны, вовсе не одинока. Я живу с человеком, я нужна ему, и сейчас у меня есть план как его защитить от почти совершенной им жуткой ошибки. Я решительно выхожу из дома.

За пятнадцать минут преодолев путь до пещеры, я замечаю, что чем ближе я к ней приближаюсь, тем все медленнее становятся мои шаги, а перед самым входом решительность и вовсе покидает меня, и я предстаю перед ним извиняющейся тенью своей утренней уверенности в себе.

Выложив на импровизированный столик свои жалкие козыри в виде хлеба и трех пластиковых мисочек с едой, я присаживаюсь и закуриваю. Стас жадно набрасывается на пищу. После семи лет совместной жизни люди, как правило, уже не заботятся выглядеть эстетично, и небритые щеки ходят туда-сюда, переваливаясь от крупных кусков, наспех засунутых в рот. Утолив первый голод, Стас по волчьи поводит глазами, выискивая что-то.

— Вино принесла?

Я выставляю на стол две бутылки. Отложив куриную ножку, Стас хватает одну из них и начинает орудовать штопором. От его рук на зеленом стекле остаются пятна жира и карри. Справившись, он делает несколько быстрых глотков из горлышка и вытирает мокрые губы тыльной стороной кисти.

— А у тебя, оказывается, есть чувство юмора.

Я удивленно поднимаю брови.

— Ну это ж, я так понимаю, та самая пресловутая курица-карри, которой ты вечно пыталась отравить меня в Москве? Да ладно, что ты так смотришь? Вкусно вышло, молодец. Это я так… Должен же я тебя хоть за что-то отругать? Профилактически?

— Должен, — киваю я.

— Ну вот видишь, — улыбается довольный Стас, берет мой подбородок и разворачивает поближе к свече. — А что грустная такая? И бледная? В банк звонила?