Как и о всяком смелом, сильном и удачливом человеке, о нем ходило немало всяких рассказов и легенд.

Утверждали, например, что однажды во время боя в Жориной бороде будто бы запутался диск ручного дегтяревского пулемета, из которого Жора, на диво всем партизанским силачам, мог стрелять с руки, как из винтовки. Чтобы не терять времени, Артозеев вставил в пулемет новый диск, а тот, что запутался, так и остался висеть на бороде. В таком виде Жора и ходил вместе со всеми в атаку.

В другой раз, если верить партизанской молве, Артозеев и еще три разведчика наткнулись на засаду. Жоре под пулеметным огнем удалось развернуть сани, на которых ехали разведчики, но в тот момент, когда испуганные кони рванули назад, лопнула завертка у одной оглобли… Неизвестно, чем бы окончилось это происшествие, если бы Жора не схватил конец оглобли руками и не держал до тех пор, пока не добрались до леса…

Партизанские шутники рассказывали еще и такую байку. Во время одной операции некий гитлеровский солдат, приготовившийся было открыть огонь по партизанам, вдруг увидел перед собой бородатую Жорину физиономию и до того перепугался, что ойкнул, схватился за сердце и упал в обморок.

Было такое или нет — в точности не известно. Но что там ни говори, огромная физическая сила, смелость и хладнокровие в самой критической обстановке, бесшумные, как у лесного духа, движения и удивительное, прямо-таки звериное чутье, помогавшее Георгию Артозееву в любую ночь без компаса и карты находить дорогу в лесу и в поле, сделали его одним из лучших разведчиков.

Однажды вьюжной декабрьской ночью разведгруппа под командой Жоры Артозеева отправилась на очередное задание. Обстановка вокруг Елинского леса, в котором стояло лагерем партизанское соединение, становилась все тревожнее. На ближних станциях выгружались венгерские и немецкие батальоны. Подпольщики доносили, что в гестапо появились какие-то засекреченные «специалисты по партизанским делам». Карательный отряд с помощью начальника чуровичской полиции предателя Пахома шарил по всей округе…

Требовалось достать «языка».

Путь разведчиков лежал по большаку, идущему на деревню Ивановку. В том, что этот путь безопасен, Жора не сомневался. В Ивановке немцев не было, об этом еще вечером донес связной. А ночью в партизанских районах оккупанты передвигаться не отваживались. К тому же перед уходом разведчиков одна из партизанских рот отправилась на боевую операцию и в обратном направлении тоже должна была двигаться по большаку на Ивановку.

Поэтому Жора ничуть не удивился и не обеспокоился, завидев впереди на заснеженной дороге, залитой неверным светом луны, мутным пятном пробивавшейся сквозь облака, черный пунктир растянувшегося обоза.

— Наши возвращаются, — негромко сказал Жора. — Быстро обернулись. Давай, пристраивайся!

Разведчик, выполнявший обязанности ездового, подхлестнул лошадей, и партизаны из бокового проселка, выходившего на большак, въехали прямо в центр колонны. Жора хотел было соскочить и бежать вперед, чтобы расспросить о подробностях операции, как вдруг его тонкий слух уловил незнакомое слово. Жора прислушался и похолодел. Сомнений не было: разведчики двигались в немецкой колонне.

«Что делать? Бросить сани и бежать? Разве уйдешь по глубоким сугробам! Драться? Перебьют, как кутят!.. — лихорадочно размышлял Жора. — Да ведь и дело-то не только в нас самих, а в роте! Если не предупредить, она непременно напорется в Ивановке!» Все это проскочило в Жорином мозгу в одно мгновение.

— Сворачивай на обочину, — прошептал Жора. — Не видишь — супонь развязалась… Да тихо ты! Немцы!

Разведчики, понимавшие своего командира с полуслова, ни о чем не расспрашивали. Они съехали на обочину и принялись «чинить» упряжь. В санях остался один Жора: он прикрылся полостью из домотканого рядна и держал палец на спусковом крючке своего знаменитого «дегтяря».

Партизан то и дело обгоняли подводы с немцами. Многие фашисты плохо переносили мороз и укутались по самые глаза в одеяла. Некоторые время от времени соскакивали на дорогу и, чтобы согреться, вприпрыжку бежали рядом, скрипя сапогами на уезженном снегу. И сзади и спереди раздавалась немецкая речь, вспыхивали огоньки сигарет, всхрапывали, дышали дымным паром кони…

Палец на спуске пулемета закоченел, но Жора не замечал этого. В любую минуту мог раздаться страшный, столько раз уже слышанный оклик: «Рус, партизан! Хальт!». И тогда… Тогда останется одно — драться до последнего.

Хорошо еще, что в немецком батальоне (как выяснилось позже, по большаку двигался именно батальон) были и местные украинские дядьки, насильно мобилизованные в окрестных селах вместе с санями. Может быть, поэтому, а может, и потому, что гитлеровцы совсем закоченели в своих кургузых, подбитых ветром шинелишках, одинокие сани, стоявшие на обочине, не привлекли ничьего внимания.

«Да когда же он кончится, этот чертов обоз?! — стиснув зубы, думал Жора. — Вся гитлеровская армия сюда двинулась, что ли?!»

Наконец мимо партизан проехала последняя подвода. Шум колонны начал удаляться и вскоре затих.

— А ну, давай, разворачивайся! — хриплым шепотом скомандовал Жора. — Да будьте наготове: может, кто из них отстал!

Он не ошибся: и десяти минут не прошло, как впереди послышался конский топот и скрип полозьев.

Партизаны снова съехали на обочину. Присмотрелись: впереди замаячило расплывчатое темное пятно. Приближаясь, оно делалось все темнее и вскоре превратилось в сани, запряженные парой лошадей.