— Промахнулся! — воскликнул Тимаков с радостным изумлением.

Прислонившись к стене, я расплел жилки.

Кровью я видел Тимакова, стоящего у дверей, почесывающегося, притоптывающего сапогом, наклонившего голову.

— Мне что, опять искать?

Он выстрелил еще раз.

Пуля разбила зеркало. Осколки посыпались вниз.

— Выйди, Бастель, выйди вон!

Он сошел с ума, подумалось мне.

Рисунок его крови не изменился, белесая как была, так и осталась, немного алого, ни веточки пустой. Тогда почему?

Я действовал быстро — пережал своими жилками его жилки, поймал руку, пальцы, отвел револьвер в сторону. Сплел иглу у сердца.

Капитан даже не попытался сопротивляться. Словно не считал нужным.

— Сука! — расхохотался он. — Силен! Кровью и силен! А без крови — что?

Помедлив, я вышел к нему.

Тимаков дернулся всем телом, но смог только шевельнуть головой. В глазах его засверкала ненависть.

— Вот как! Стреножил! Как коня стреножил! Офицера!

Лицо его сделалось свекольного оттенка — он все силы прилагал, чтобы развернуть револьвер в мою сторону.

— Почему? — спросил я его.

Тимаков снова захохотал.

— Потому что вы, высшие, слишком о себе возомнили! Ничего, придет, придет наше время, все вы с вашей кровью будете болтаться на фонарях! Кольваро на фонаре, а слева — Штольцы на фонаре, а за ними — государь-император на фонаре. Нет, императору надо голову. Вж-жик! Чтоб катилась.

Я присел у неподвижно лежащего Репшина, потрогал пульс на шее.

— А доктор чем вам не угодил?

Жилки Якова Эриховича медленно серели, расплетались, кончики их чернели. Кровь натекала из-под прижатой руки.

Мертв, убит.

— Доктор? — нахмурился капитан. — Ну так, заодно… — неуверенно произнес он. И улыбнулся: — Все одно к одному…

Позади него в проеме возник Сагадеев.

Ни слова не говоря, он обхватил Тимакова рукой и впился зубами в горло.

Я вскрикнул от неожиданности. Вот уж чего не ожидал от обер-полицмейстера, так это прорезавшегося вампиризма.

Еще один сумасшедший? Не много ли?

Николай Федорович между тем, всхрипнув, содрал алый бант с капитанской шеи и выплюнул его под ноги. Бант расцветился странными значками, пыхнул дымком и рассыпался пеплом.

— Бастель!

Мне хватило реакции поймать внезапно обмякшего, закатившего глаза Тимакова. Голова его безвольно болталась.

Вывернув из ослабших пальцев револьвер, я опустил капитана на кушетку. Сагадеев давил пепел сапогом как живую змею.

— Что ж вы, Бастель! — щерился он из-под усов. — Как же так?

В двери опасливо заглянул лупоглазый жандарм.

— Стой! — сказал ему Сагадеев. — Беги к Лопатину, все кареты, что сейчас выехали — вернуть. Силой! — рявкнул он.

И уже в удаляющуюся спину добавил:

— И осторожнее там!

— Кто? — спросил я.

Обер-полицмейстер выдохнул, подошел к Тимакову, стер след помады с его щеки.

— Да Ольга-Татьяна ваша, Диана Зоэль… И я, дурак, проморгал, не думал… — Он поморщился, взглянув на доктора. — Охо-хо, наворотили дел.

Я вспомнил женскую ручку на плече Тимакова, вспомнил шаль, вспомнил слова Репшина про женщину, разговаривающую с Ритольди.

Ах, гуафр!

Как близко она подобралась! Приехала в чьей-нибудь свите? Окрутила лентой какого-нибудь ван Зее?

— Что же она, по-вашему, настолько сильна? — спросил я.

— Скорее, нахраписта, нагла, может быть, да, выросла в этом их мастерстве… Надо отдать ей должное, не побоялась. — Сагадеев раздраженно повел плечами и рявкнул в раскрытую дверь: — Носилки-то есть в доме?

В коридоре произошло шевеление. Кто-то там, сплоховав, растянулся на полу, давешние слуги, изрядно задерганные, протиснулись мимо обер-полицмейстера. Серая ткань носилок мелькнула прапором.

Бедный доктор!

Я не успел узнать его. Наверное, он был хороший человек. Мне он, конечно, не особо понравился, я ожидал увидеть худющего Роше, а тут…

Толстенький такой колобок.

Но мы вполне могли подружиться. Могли…

Слуги переложили Репшина на носилки. Золотой брегет стукнул об пол. Я наклонился и убрал часы в жилетный кармашек. На паркете осталось смазанное пятно.

Вот и весь Яков Эрихович.

— Бастель, — позвал Сагадеев, — пойдемте-ка на крыльцо. Мне может понадобиться ваша помощь. Вы как?

— Более-менее. А Тимаков?

— Очнется, куда денется. И думаю, будет мучим головной болью и угрызениями совести. Он, собственно, тут на каторгу наговорил.