— Иван Дмитриевич? Тем лучше… Я приду! — Андрей быстро нагнулся, поцеловал ее в щеку. Анна покраснела, оглянулась испуганно на дом.

— Ты в общежитие?

— Да. — Андрей глянул на часы и вдруг вспомнил. — Скажи, что дарят ребенку «на зубок»? Меня Бахтин пригласил, у него сын родился.

— Не знаю, что дарят… — Анна пожала плечами. — Мог бы и меня с собой взять… Ложечку, кажется, надо серебряную.

— Пойдешь? — обрадовался Андрей.

— Нет, разумеется, — решительно отказалась Анна. — Но пригласить-то меня ты мог?

— Не понимаю, — Андрей растерянно заулыбался. — Что с тобой?

— Ничего, — она похлопала его по руке. Кивнула, прикрыв глаза: действительно, мол, ничего. — До свидания. — Повернулась, пошла не спеша к дому. Неторопливо поднялась на крыльцо. Не оглянулась.

Андрей удивленно смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за дверью. Потом щелкнул пальцами перед носом овчарки, вставшей на задние лапы по ту сторону ограды, и быстро направился прочь.

Когда Анна вошла в комнату, Иван Дмитриевич стоял у окна, глубоко засунув руки в карманы брюк и безвольно опустив плечи. Невестка, увидев его, слегка поморщилась, подошла к свекру, встала рядом.

Сквозь кружево веток и листьев видно было калитку, Гранита, колотившего по воздуху хвостом, красную клетчатую рубаху Шахова, которая то появлялась, залитая солнечным светом, то исчезала в тени берез, пока не скрылась в переулке.

— Хорошая стоит погода, — Иван Дмитриевич вынул из кармана руку, несмело положил ее снохе на плечо. — Для яблонь хорошая.

— Да, хорошая…

— Пойду покопаюсь в саду, — старик, сгорбясь, отошел от окна.

— Помочь? — спросила тускло Анна.

— Спасибо, Аннушка. Не надо. Это ведь больше мне нужно, чем яблоням.

Иван Дмитриевич приглушил вздох, потоптался. Хлопнул дверью.

Анна застонала, точно пискнула, крепко зажмурилась, с силой прижалась лбом к стеклу.

В доме Бахтиных — томительное для мужчин, полное суеты, беготни для женщин, время ожидания гостей. Николай как неприкаянный бродил по горнице: то к окну подойдет, отдернет тюлевую занавеску, посмотрит с тоской на улицу, то остановится около длинного — из угла в угол комнаты — стола, оглядит без любопытства тарелки, тарелочки, тарелищи с холодцами и заливными, колбасами и бужениной, сырами и сырками, огурцами и огурчиками, помидорами и помидорчиками, всякими разными хренами, редьками и редисками — все это алеет, зеленеет, белеет, розовеет.

Отец сидит в простенке под Почетными грамотами, руки — тяжелые, с выпирающими шишками суставов — на колени положил. Следит за сыном глубоко ввалившимися глазами, в которых ехидство сменяется надеждой, надежда — насмешкой.

— Слышь, Маша! — неуверенно окликнул Николай жену.

Та хлопнула холодильником, выглянула из кухни. Лицо широкое, щеки тугие, румяные: и от природы, и от жара печки — пришлось разжечь, много ли на двух конфорках сготовишь? Шипит, потрескивает что-то у нее за спиной, побулькивает, тарабанит тоненько и весело крышкой.

— Чего тебе? — Мария вытерла лоб запястьем. Рука белая, сдобная. — Мама, в духовку загляните, гусь вроде подгорает, — это она через плечо свекрови и — снова к мужу. Глаза счастливые, лицо к улыбке готовое: — Ну, говори скорей, некогда мне.

— Может, мы причастимся? — как можно непринужденней спросил Николай и, неожиданно даже для самого себя, развязно щелкнул по горлу. — С батей, — уточнил торопливо, а голову уже в плечи вжал, замер.

— Еще чего, — уничижающе пропела Мария, и глаза ее стали круглыми от изумления. Повернулась к свекру: — Вы ведь подождете, папа? — голос ласковый, взгляд льстивый, любящий.

— Знамо, подождем, — старик Бахтин вздохнул, поперебирал пальцами по коленям. — Это все Колька твой. Невтерпеж ему, гляди-ка! А куда спешить? — и мстительно посмотрел на сына.

— Дождешься ты у меня, — Мария показала мужу кулак и… замерла. Шевельнула ноздрями, ойкнула, метнулась в кухню. Забренчали крышки, потянуло в горницу жареным, пареным.

— Чего ты на меня-то? — обиженно насупился Николай, зыркнул на отца из-под бровей. — Для тебя же хотел…

— Твоя небось жена-то, — старик Бахтин поджал губы, и его худое, с ввалившимися щеками, с окостеневшим носом, лицо задеревенело. — Пускай она с тобой и разбирается. А меня приплетать нечего.

— Ладно, разберемся, — Николай решительно взял со стола бутылку.

— Не трожь! — грозным шепотом приказал старик. — Не тобой поставлено, не тебе и брать. Не своевольничай!

— А, пойми тебя, — Николай со стуком возвратил бутылку на место.