— Да, — Андрей машинально снял трубку.

— Простите, это общежитие? — неуверенно спросил женский голос.

— Общежитие, общежитие, — Андрей расшвыривал пальцем ключи, ища свой.

— Позовите, пожалуйста, Максима из семнадцатой комнаты.

— Из какой? — удивился Андрей. Захлопнул ящик стола.

— Из семнадцатой, — испуганно повторили в трубке. — Вам не трудно?

— Хорошо, — Шахов краем глаза изучал красочное, броско написанное объявление: «Сегодня в клубе — вечер отдыха!» — Ждите!

Положил трубку на стол, подхватил багаж и торопливо, на цыпочках, подошел к своей комнате. Набрал полную грудь воздуха, выдохнул.

— Здорово, гвардия! — распахнув дверь, бодро гаркнул с порога.

Алексей Самарин, нарядный, в праздничном коричневом костюме, повернулся от стола. Обрадовался. Кинулся к Андрею, обнял его.

— Здравствуй, здравствуй… Приехал? Наконец-то!

Максим повязывал перед зеркалом галстук. Тоже повернулся, кивнул:

— С приездом, — и неуверенно улыбнулся: может, Шахов и не помнит его.

— Тебя там к телефону какой-то игривый женский голосок приглашает, — сказал ему Андрей. Отлепил от себя Алексея. Бросил на кровать портфель.

— Спасибо, — Максим обрадовался вьюном скользнул в дверь.

— Ну, что нового? — Шахов устало опустился на свою постель, покачался. Оглядел комнату. — Вижу, свой портрет повесил, — усмехнулся, показал взглядом на портрет Бетховена над кроватью напротив. — Куда собрались?

— В клуб, на вечер отдыха. Я доклад делаю: «Прекрасное в жизни и прекрасное в искусстве». — Алексей изучающе глядел на портрет Бетховена. — И вправду похож! — поразился он.

— Читал в вестибюле про твой доклад, — Андрей подтащил чемодан. — Я тебе кое-что привез, эстетик, — откинул крышку, вынул «Импрессионизм», «Постимпрессионизм». — На. Изучай ИЗО, постигай музыку, потом нас, темных, просветишь, — протянул книги. — Здесь еще полчемодана. Да пластинок с центнер. Все руки оттянуло твое искусство.

Алексей взвесил на руке оба тома, поглядел на них с уважением.

— Вот это кирпичи!

— За эти кирпичи государство валюту платит, — назидательно пояснил Андрей и притворно рассердился: — Я весь город облазил, пока нашел. Кирпичи!.. Отберу вот, сам читать буду, а тебе — шиш!

Алексей бережно положил одну книгу на стол, а другую раскрыл.

Вошел довольный Максим, спросил мимоходом Шахова:

— Пойдешь с нами?

— Нет, буду отсыпаться. — Андрей достал из портфеля сверток. — Тебе.

Максим с вежливым и скептическим лицом сорвал бумагу, извлек полиэтиленовый пакетик с дымчатыми очками в золоченой оправе. Ахнул:

— Старик, вот спасибо!.. Ну уважил! Где же ты такие достал?!

— Где достал, там больше нету, — ворчливо буркнул Андрей. Он был доволен, что подарок понравился, но сделал вид, будто ему это безразлично. Развалился на кровати, подсунул под затылок ладони. — Идите, развлекайтесь. А я посплю. И не громыхайте, когда вернетесь.

— Пошли? — спросил Алексея Максим. Он, надев очки, разглядывал себя в зеркале, склонив голову к плечу. — Натали звонила, что заждалась.

— Какая это Натали? — сонно поинтересовался Андрей. — Я знаю ее?

— Сокольская, — буднично пояснил Максим, проверяя карманы: все ли взял? — Передать ей привет от тебя?

Шахов широко открыл глаза. Посмотрел на него раздумчиво.

— Да, а как твой диплом? — вспомнил наконец Алексей, взявшись уже за ручку двери. — О главном-то и забыл спросить.

— Порядок, — Андрей наблюдал за невозмутимым Максимом. — С дипломом у меня полный порядок.

— Поздравляю, — Алексей от двери помахал рукой. И Максим, улыбнувшись, сцепил перед лицом ладони, потряс ими, салютуя:

— Поздравляю!

Дверь захлопнулась. Шахов медленно перевел взгляд на потолок, задумчиво прищурился, полежал так недолго и медленно закрыл глаза.

На следующее утро Шахов проснулся поздно. Приподнял от подушки голову — в комнате никого, Алексей и Максим уже ушли.

Вчера Андрей долго не мог уснуть, ворочался в постели и снова и снова смотрел знакомый немой фильм: вставала, вызывающая жаркую волну стыда, картина защиты диплома, всплывало лицо главного геолога, опять и опять заново проигрывал Андрей в воображении разговор с Сокольским. Только в этот раз Андрей отвечал Василию Ефимовичу спокойно и насмешливо, а главный геолог выглядел растерянным, виноватым. «Зря я ему нахамил, зря, — вздыхал Шахов, как только доходил в воспоминаниях до последней фразы, сказанной официанту. — Глупо это. И по-свински… Надо извиниться». Он крепко жмурился, пытался считать, чтобы уснуть, чтобы отогнать видения, но они назойливо проплывали перед глазами, только среди лиц членов комиссии, рядом с руководителем диплома и Сокольским все назойливей появлялась самоуверенная, красивая рожа Максима, вызывая необоримую злость.