— Поймите, — Елена Николаевна прижала руки к груди, — у девочки абсолютный музыкальный слух и идеальное чувство ритма. Ей надо серьезно заниматься, поверьте мне. Ненавижу, когда родители делают из детей вундеркиндов, но в данном случае: не учить Настеньку — преступление.

— Это она в меня такая талантливая, — заявил Леонид, который, услышав, о чем речь, пришел на кухню. — В детстве я на гармошке играл. Страдания. — Он цапнул из-под рук жены огурец, с хрустом разгрыз его, почесал грудь. — Очень душевно играл.

— Я не шучу, — Елена Николаевна сверкнула глазами в его сторону. — Если вы лишите девочку музыки, она будет несчастна… По себе знаю.

Вера Ивановна еще поотнекивалась — какая, мол, из Настенька музыкантша! — но мысль о том, что дочке надо учиться играть на пианино, очень понравилась ей. Она посоветовалась на работе с женщинами. Те отнеслись по-разному: одни равнодушно пожимали плечами — твое, дескать, дело, другие считали затею блажью. Только бездетная Валя Сорокина принялась жарко убеждать, взмахивая рукой: «Покупай, Верка, покупай. Настя твоя — золото, пусть учится. Глядишь, в жизни, окромя работы, увидит хоть что-то. Как люди заживет, в театры ходить будет, на концерты разные, сама артисткой, может, станет… Не забудь тогда на ее выступление пригласить». Вера Ивановна тихо смеялась, и глаза ее туманились. Представить Настеньку на сцене она не могла: в концертах, где играют на пианино, не бывала, а если по телевизору показывали — переключала программу: барабанят невесть что! Но она ясно представляла, как Настенька сидит за пианино в большой комнате, сидит в коричневом платье, в белом переднике, и играет что-то трогательное, ласковое, теплое, а она, Вера Ивановна, топчется на кухне, выглядывает иногда осторожно в дверь — любуется. «Куплю!» — решила твердо. Леонида долго уговаривать не пришлось, ведь для Настеньки надо — значит, о чем разговор? «Жили без мотоцикла и еще проживем!» — заявил он после недолгого раздумья.

…Елена Николаевна проверила еще несколько инструментов. Наконец остановилась около одного пианино, пробежала гаммы. Улыбнулась. Пододвинула табурет, села. Задумалась, откинув голову. И вдруг резко бросила пальцы на клавиши. Тревожная мелодия — нервная, полная боли и отчаяния, неуверенности и скрытой, подспудной, пробивающейся силы, металась, ей было тесно в этом огромном и чистом зале с неживыми инструментами, ей хотелось вырваться, но она не могла, отскакивала от полированных крышек, холодных стекол витрины.

Старушки разом повернули головы.

— Этюд Скрябина, — прошептала одна.

Вторая серьезно посмотрела на Елену Николаевну. Кивнула, соглашаясь.

Юный бородатый продавец, обрабатывающий ногти уже на второй руке, медленно повернулся к Елене Николаевне, приоткрыл рот.

Когда Елена Николаевна оборвала игру и бережно опустила ладони на колени, продавец тихо подошел к ней.

— Вы извините, — юноша покраснел. — Я не знал, что вы… Извините меня. Попробуйте вот это, — он показал мизинцем в сторону стоящего в углу пианино орехового дерева. — Пусть вас не смущает, что это «Элегия». Вы попробуйте. Вам понравится, поверьте.

Елена Николаевна отрешенно смотрела сквозь него, но постепенно взгляд ее оттаял, она слабо улыбнулась.

— Спасибо.

Подошла к «Элегии», села. Осторожно прикоснулась длинными сухими пальцами к клавишам.

— «Лунная…» — вздохнула одна старушка.

— Да, да, — грустно улыбнулась другая.

Вера Ивановна покосилась на них, потом на мужа. Леонид, еще больше покрасневший, достал папиросу, крутил ее в пальцах, смущенно поглядывая на жену.

Настенька серьезно смотрела на Елену Николаевну большими глазами и вдруг заплакала.

— Что ты, что ты? — переполошилась Вера Ивановна. Схватила дочь, подняла на руки, прижала к себе, торопливо вытерла ладонью ее мокрые щеки. Виновато поглядела на Елену Николаевну. — Такая большая и мокроту развела. Не стыдно?

Елена Николаевна устало улыбнулась Настеньке. Встала.

— Вот этот инструмент надо брать, Леонид Васильевич, — сказала будничным голосом. Опустила голову, сцепила пальцы, хрустнула ими.

— Понятно, я мигом, — Леонид засуетился. Достал деньги, зажал их в кулаке, полубегом просеменил к продавцу.

Вера Ивановна, покачивая Настеньку, склонилась над пианино.

— Ну вот, видишь, и купили. И не надо будет больше к Полине Ефимовне ходить, кланяться… Нравится? Видишь, какое красивое, большое. И клавишев вон сколько. Черные, белые. Нравится?

Настенька прижалась щекой к матери. Мокрыми от слез глазами строго смотрела на пианино.

— Ну вот, золотая моя, — Вера Ивановна ловила губами мочку уха дочери, — придет время, и ты у нас будешь играть музыку Скрябина и этот… как его, «Лунный вальс». Будешь ведь?

Настенька сунула палец в рот и серьезно кивнула.

Егор проснулся сразу, словно кто в бок его толкнул. Что-то разбудило, но что именно — он спросонья не понял. Повернул голову, прислушался. Все спокойно: вздыхала во сне жена, похрапывал шурин, которого Егор уважительно величал по отчеству Митрий Митрич — шибко уж важным был городской брат Марьи.

Вчера, по случаю приезда Митрия Митрича, который прикатил на субботу-воскресенье поохотиться, Егор малость перепил и теперь чувствовал себя неважно: гудела, разламывалась голова, повис под ложечкой кисло-сладкий липкий комок.