Колонна выправилась и повернула к трибуне.

Праву поднялся на нее и стал рядом с Ринтытегином.

– Смотрите! – возбужденно говорил Ринтытегин. – Никогда здесь не было такой демонстрации! Всю улицу заняли! Молодец, Праву! Гордись, это и твоя работа! Какое сильное пополнение пришло в колхоз!

Милиционер Гырголтагин, облаченный в новенькую форму, стоял у подножия трибуны – важный, сияющий ярче своих пуговиц.

Улица была запружена нартами, санями и тракторами, жителями Торвагыргына и новоселами из стойбища Локэ.

– Товарищи! – крикнул Ринтытегин.

Оркестр умолк.

– Товарищи! – повторил Ринтытегин. – Сегодня мы празднуем необыкновенный Первомай. Такого еще не было на Чукотке!

Минут десять Ринтытегина терпеливо слушали. Потом в толпе началось какое-то движение, и Праву заметил, что люди начинают расходиться. Не обращая внимания на красноречие Ринтытегина, они разворачивали упряжки.

– Что там происходит? – обеспокоенно спросила Елизавета Андреевна у Праву. – Сходите узнайте. Нехорошо. Человек говорит, а они уходят.

Праву спустился с трибуны.

Ему загородил дорогу упряжкой Рунмын.

– Ты куда? – спросил Праву.

– Домой, – бодро ответил Рунмын. – Мне уже сказали, где мой дом. Вон, видишь, третий отсюда. Где окна блестят от солнца… Вот это и есть мой дом.

Праву не смог удержать Рунмына. Его подталкивали сзади другие.

Оказалось, во всем виноват сам оратор. Накануне он распорядился вывесить на каждом новом доме имя хозяина. Когда колонна-караван прибыла в Торвагыргын, вездесущие школьники, благо они научились читать, быстро отыскали свои жилища и повели к ним своих родителей.

Скоро возле трибуны остались одни старожилы поселка.

Ринтытегин, не понимавший в чем дело, скомкал речь.

– Что случилось? – недовольно обратился он к Гырголтагину.

– Не знаю, – развел руками милиционер. – Нарушений порядка не вижу.

– Не видишь? – сердито переспросил Ринтытегин. – А куда народ делся? Перед трибунами никого не осталось.

– Силой не имею права заставлять слушать твою речь, – огрызнулся Гырголтагин.

Ринтытегин только рукой махнул.

Когда Праву рассказал ему в чем дело, он огорчился:

– Как же я об этом не подумал! Сам виноват! Мы же собирались каждую семью торжественно ввести в дом…

У первого же дома, отведенного Эльгару, Ринтытегин остановился пораженный.

– Что это такое?! – закричал он, показывая на идолов, прислоненных к свежеоштукатуренной стене. – Как они сюда попали?

– Это я их привез, – невозмутимо сообщил Эльгар, выходя на крыльцо. – Буду сдавать в музей. Пусть послужат для пользы народу.

– Смотри у меня! – погрозил бывшему шаману Ринтытегин. – Покажи, как в доме устроился.

В комнатах было чисто. У стены стояли две металлические кровати, застеленные ватными одеялами. В шкафчике за стеклом блестела посуда.

Эльгар с видом знатока повертел электрический выключатель. Лампочка не загоралась.

– Испорченная! – крикнул он с испугом.

Ринтытегин успокоил его:

– Не волнуйся. Эта лампочка умнее тебя. Зачем ей гореть при таком ярком свете? Вот когда стемнеет, тогда она и загорится.

Путешествие по домам затянулось почти до вечера.

В каждой семье приходилось подолгу задерживаться, чтобы объяснить назначение мебели, посуды, растолковать, как обращаться с печкой.

Во многих домах кровати были разобраны – любопытно ведь узнать, что там настелено.

Жену Рунмына застали, когда она выносила в кладовку простыни.

– Зачем снимаете? – спросил ее Праву.

– Там и так много материи, – бойко ответила женщина. – А эти уж очень белые – жалко на них ложиться.

Пришлось отправить к новоселам торвагыргынских женщин.

Только после концерта в клубе усталый Праву ввалился к себе домой и испугался, увидев празднично накрытый стол: сейчас ему больше всего хотелось просто-напросто выспаться.

Наташа, заметив это, улыбнулась:

– Не бойся, я никого не приглашала в гости. Это для нас с тобой.

Праву обнял ее.

– Спасибо, Наташа. Теперь мы с тобой никогда не расстанемся.

– Не загадывай вперед, – сказала Наташа.

Праву разлил вино.

– Однажды, – сказал он, подняв свой стакан, – я напился в знак того, чтобы больше никогда не влюбляться. А теперь хочу выпить с тобой, чтобы наша любовь была крепкой и долгой…

Утром третьего мая кто-то постучался в окно медпункта.