Трус подумал, что это волки, и шарахнулся обратно.

Навой застрял в дверях, и трус — ни туда, ни сюда…

— Ой-ой-ой, братцы волки, пустите! — закричал он, подумав, что это звери поймали его. — Пустите, я его околелым нашел… Околелым!..

Взобрался дядюшка Пётр на свою лошадь и поехал в город. Дорога проходила среди садов, и над его головой свисали ветки, усыпанные спелыми черешнями.

Дядюшка Пётр остановил лошадку, оперся ногами о стремена, приподнялся и стал рвать черешни. Рвёт и ест, рвёт и ест, а сам думает:

«Если сейчас кто-нибудь крикнет моей кобылке: „Но!“ — как пить дать, упаду и разобьюсь».

Только успел дядюшка Пётр подумать об этом, как с языка у него само собой сорвалось:

— Но!..

Лошадь тронулась, и дядюшка Пётр очутился на земле.

Однажды трое товарищей шли через лес. Встретился им какой-то человек и поздоровался.

Все трое ответили ему и тотчас же заспорили.

— Этот человек со мной поздоровался, — сказал один. — Мы с ним знакомы уж и не помню с каких пор!

— Не с тобой, а со мной, — промолвил второй. — Мы с ним сызмальства дружим.

— Человек этот не с вами поздоровался, приятели, а со мной. Мы с ним старинные друзья! — отрезал третий.

Спорили они, спорили и поругались, да так, что дело до драки дошло…

Тогда один из них сказал:

— Чего мы ссоримся? Давайте-ка лучше пойдём к судье. Пусть решит, кто прав.

Отряхнулись упрямцы и — прямиком к судье. Тот расспросил их одного за другим, выслушал и сказал:

— Все вы, как я погляжу, одного поля ягоды, и прав будет тот, кто упрямее остальных.

И судья начал расспрашивать, кто, когда и как проявил своё упрямство.

Первый начал:

— Один раз я заболел, и лекарь запретил мне есть яйца. Но когда матушка наварила яиц, я не утерпел и стащил одно, чтобы съесть тайком. И поди же ты, в это время дверь скрипнула, я с испугу и сунул его в рот. Тут вошёл лекарь. Увидел, что у меня щёку раздуло, удивился и стал допытываться, что и как. А после велел рот разинуть. Но я наперекор ему ни слова не говорю и рта не раскрываю.

— Эта опухоль злокачественная, — сказал он. — Придется вырезать.

Достал он ножичек, разрезал мне щёку и глазам своим не поверил, когда яйцо вытащил. С тех пор у меня и шрам на щеке.

Второй сказал:

— Однажды вечером легли мы спать, а дверь запереть забыли. Ночью забрались к нам разбойники и стали хватать всё, что ни попадется. Напрасно жена упрашивала меня встать и прогнать разбойников. Наперекор ей, я и с места не двинулся. Они обобрали весь дом, а под конец стянули с меня одеяло. Но я всё равно не встал.

Третий рассказал:

— Как-то заболел у меня зуб, и я отправился к врачу. Он посмотрел мне зубы и спросил, какой из них болит. А я заупрямился и сказал:

— Сам догадайся — на то ты и врач!

Тогда он ещё раз осмотрел зубы и выдернул один.

— Наверное, это и есть больной, — сказал он и протянул мне зуб.

— Нет! Не этот, — ответил я.

Он вырвал другой.

— И это не тот!

Он вырвал ещё один, потом ещё один и так все до одного, но я все равно не сказал, какой из них больной.

Судья терпеливо выслушал их и решил:

— Все вы упрямцы, каких свет не видывал, и потому каждый из вас прав. Тот человек поздоровался со всеми вами, но не из уважения, а из страха.

Один человек очень разбогател и решил отправиться на поклонение к божьему гробу, иными словами, решил стать хаджи. В те времена на такую дорогу много времени требовалось, что же с овцами-то делать? А было у него ни много, ни мало — триста овец. Стал он спрашивать да расспрашивать и наконец нашёл подходящего чабана, подрядил его и сказал:

— Я на поклонение к божьему гробу отправляюсь. Оставляю тебе триста овец. Смотри береги их. Когда вернусь, ты передо мной за всё в ответе будешь. С чистой совестью должен меня встретить.

— Не бойся, хозяин. В добрый час! Уж я позабочусь о стаде.

Только хозяин уехал, чабан взял да и продал полстада, а деньги в карман себе положил. Когда настало время хозяину воротиться, чабан и другую половину стада продал. Лишь одну овцу оставил пастись в саду у хаджи.

Когда хаджи вернулся, чабан зарезал последнюю овцу, взял её шкуру, взял крынку простокваши и явился к хозяину.