Шрифт:
Вернулся волк в лес, пристыженный и голодный.
Видит — навстречу идет по тропинке деревенский портной с аршином в руке. Помахивает аршином, посвистывает и время от времени табак нюхает.
— Здравствуй, мужик! — говорит волк.
— Здравствуй, лесовик! — отвечает портной.
— А я тебя съем!
— Будь по-твоему, — отвечает портной, — только я боюсь, что в брюхе у тебя не умещусь. Дай-ка обмерю!
— Мерь, коли охота, — согласился волк, — только живее, уж больно я голоден.
Портной схватил Серого за хвост — и ну аршином орудовать. Бьёт и приговаривает: «Аршин в длину, аршин в ширину! Аршин в ширину, аршин в длину!»
Портной лупит, волк вырывается, портной лупит, волк вырывается, пока хвост себе не оторвал и в чащу не убежал.
В лесной чаще Серый собрал своих товарищей и стал им жаловаться на портного. Волки судили да рядили и под конец решили: портного поймать и в клочья разорвать. Побежали за ним вдогонку.
Портной услыхал, что волки за ним гонятся, взобрался на высокое дерево и притаился. А волки учуяли его и остановились под деревом. Стоят и думают, как до портного добраться. Думали-думали и надумали: глупый волк под самый низ ляжет, а остальные друг на друга встанут и портного достанут. Задумано — сделано. Принялись они друг на друга взбираться — вот-вот портного схватят.
— Эх, от смерти, видно, не уйти, так дай же напоследок хоть табачку понюхаю, — сказал портной, открыл табакерку, достал большущую щепоть табака, в обе ноздри заложил, да как чихнет: — Апчхи!.. Ну и ну!..
Глупому волку, что под самым низом лежал, послышалось, будто портной кричит: «Аршин в ширину, аршин в длину!» Он перепугался, вскочил и прочь побежал, а остальные посыпались на землю, словно арбузы с воза. Рассердились они на глупого волка, помчались за ним, догнали — и тут пришлось ему худо.
Осел Сулеймана-аги
Однажды Сулейман-ага, открыв дверь хлева, увидел, что осла его там нет, и отправился на поиски. Всё поле, все дороги обошёл, ни одного кустика не пропустил, даже в колодец заглянул — всё было напрасно! Осёл как сквозь землю провалился.
В отчаянии остановился Сулейман-ага на окраине села и обратился к игравшему поблизости мальчишке:
— Послушай, мальчик, не видал ли ты здесь осла?
— Кроме тебя, другого не видал, — ответил мальчишка и показал ему язык.
— Ты, мальчик, не шути, — произнес обиженный Сулейман-ага. — Ответь мне по правде: не видал ли ты ненароком осла — молодого, рослого, серой масти, работящего?..
— А, вон оно что! — ответил мальчишка. — Ну так этот осёл уже три дня как нашим стал.
— Как так можно, чтобы мой осёл стал вашим? — удивился Сулейман-ага и спросил: — А ты чей сын?
— Я сын судьи. Только осёл, про которого ты спрашиваешь, наш. Говорю тебе, он уже три дня возит наше зерно на мельницу.
У бедного Сулеймана-аги сердце зашлось от такой несправедливости.
Придя в себя, он поспешил к дому судьи и заглянул в ворота.
В эту минуту в хлеву громко и жалобно заревел осел. Сулейман-ага узнал по голосу своего осла.
Открыл он калитку, вошёл во двор и направился к судье.
— О, мудрый и справедливый судья, — сказал он. — Три дня тому назад мой осёл по ошибке забрёл в чужой двор. Мой прекрасный серый, работящий осёл с голубыми бусами и маленьким колокольчиком на шее, с красным помпоном на лбу!
— Что мне за дело до твоего осла? — сердито ответил судья.
— Умоляю тебя, о справедливейший из судей, вели человеку, к которому забрёл мой осёл, вернуть его мне.
— Ну конечно же, он должен его вернуть, — промолвил судья.
— Раз такое дело, так верни мне моего рослого, чудесного осла серой масти, с бусами и колокольчиком на шее, с помпоном на лбу, о, справедливый судья!
— Это ты мне? — удивился тот. — Никакого осла у меня нет.
— Нет, благородный судья, он у вас и вот уже три дня как возит на мельницу ваше зерно, — плачущим голосом сказал Сулейман-ага.
— Нет у меня никакого осла, понятно? — строго произнёс судья.
В это время в хлеву во всю мочь заревел осёл.
— Да вот он ревёт в твоем хлеву! — обрадованно воскликнул Сулейман-ага, услыхав голос своего любимца.
— Молчать! — крикнул судья. — Ты веришь какому-то ослу, а мне, судье, не веришь. Возьмите его! — приказал он своим слугам. — Всыпьте ему двадцать пять палок!