— За нас! — говорю я Натану. Мы чокаемся пивом. Я раскладываю между нами столик из красного дерева. Когда самолет начинает разбег, я спрашиваю: — Как ты насчет текилы?

— Отлично! — радуется он.

Я спешу в кубрик и приношу оттуда бутылку «Куэрво голд» с двумя рюмочками. Мы запиваем текилу пивом. К моменту взлета меня уже немного повело. Когда гаснет табло «Пристегните ремни», я вновь наливаю пива, которое мы опять предваряем текилой. Так оно и идет. Промежутки я заполняю чушью про фильм и воодушевление наших финансовых партнеров. Натана это скоро утомляет, и я ободряю его обещанием приготовленного для нас ужина и предстоящей встречей с некоей юной особой, знакомой знакомого, самой горячей цыпочкой во всем Саут-Бич. Она видела отрывки нашего материала и горит желанием пообщаться с Натаном.

— Ты захватил длинные брюки? — Я опасаюсь, что его сумка набита барахлом в том же вкусе, как и сейчас на нем.

— Чего только не взял! — заверяет он меня заплетающимся языком.

Когда в нас перекочевывает половина «Куэрво голд», я смотрю на схему полета на дисплее и сообщаю:

— До Майами остался всего час, а мы ни в одном глазу!

Мы опрокидываем еще по рюмочке, я запиваю текилу безалкогольным пивом. Я вешу фунтов на тридцать больше Натана и стараюсь, чтобы внутрь попало меньше алкоголя, но и у меня плывет перед глазами, когда мы пролетаем над Саванной на высоте более тридцати восьми тысяч футов. Натана развозит все сильнее.

Я знай себе подливаю, и он не останавливается. Мы минуем мой брошенный Нептун-Бич, и я наливаю по последней. В пиво Натана я незаметно бросаю две таблетки хлоралгидрата, пятьсот миллиграммов каждая.

— Чего уж оставлять на донышке? — Я разливаю остатки, и мы залпом опрокидываем рюмки. С меня как с гуся вода, но про Натана этого не скажешь. Через полчаса он в полной отключке.

Я отслеживаю наш полет на дисплее рядом с кубриком. Мы забрались еще выше. Внизу Майами, но о снижении нет речи. Я перетаскиваю Натана на диванчик, кладу его поудобнее, проверяю пульс. Наливаю себе кофе и прощаюсь в иллюминаторе с Майами.

Вскоре мы минуем Кубу, теперь на дисплее Ямайка. Тембр двигателей меняется, мы приступаем к длительному снижению. Я надуваюсь кофе в отчаянном старании прочистить мозги. Предстоят решающие двадцать минут, полные хаоса. У меня есть план, но я почти не властен над событиями.

Натан дышит тяжело и медленно. Я трясу его — безрезультатно. Из правого кармана его тесных шортов я выковыриваю брелок с ключами. Один ключ от замка зажигания, другие шесть разных форм и размеров. Парочка из них от замков в его доме, еще пара — от дверей бара. В левом кармане я нахожу пачку купюр — пятьсот долларов — и упаковку жевательной резинки. Из его левого заднего кармана я достаю толстый бумажник из дешевого кожзаменителя. Объяснение толщины нехитрое: здесь, в самом удобном месте, на левой ягодице, Натан припас восемь презервативов «Троян». Тут же десять новеньких стодолларовых купюр, действительное водительское удостоверение Виргинии, две клубные карты его бара, две визитные карточки — куратора по условно-досрочному и поставщика пива. Кредиток у Натана нет — наверное, из-за недавней пятилетней отсидки и отсутствия настоящего рабочего места. Я не покушаюсь ни на деньги, ни на презервативы. Заменив его права поддельными, я возвращаю Натаниэлу Коулу бумажник. В правый задний карман кладу фальшивый паспорт. Он не шевелится, потому что ничего не чувствует.

Я иду в туалет, запираюсь. Открываю люк в багажное отделение, расстегиваю свою сумку и достаю два нейлоновых мешочка с крупной надписью «ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ». Запихиваю оба на дно сумки Натана и все закрываю. Потом подхожу к кабине пилотов, отодвигаю черную занавеску и наклоняюсь, привлекая внимание Девина. Он снимает наушники.

— Этот тип напился и вырубился, — сообщаю я ему. — Теперь не могу его добудиться, не пойму, есть ли у него пульс. Сразу после приземления ему потребуется врачебная помощь.

Уилл слышит меня даже в наушниках и переглядывается с напарником. Если бы не снижение, один из них пошел бы проверить, жив ли пассажир.

— Все понятно, — произносит Девин, и я возвращаюсь в салон, к Натану, лежащему почти в трупном оцепенении, но с пульсом. Еще через пять минут я докладываю пилотам, что бедолага дышит, только его никак не разбудить.

— Вот идиот, уговорил менее чем за два часа целую бутылку текилы! — сокрушаюсь я. Они сочувственно качают головами.

Мы приземляемся в Монтего-Бей и катимся мимо коммерческих авиалайнеров, пристыкованных к выходам главного терминала. Южнее я вижу еще три самолета, за ними частный терминал. Там уже крутятся красные мигалки карет «скорой помощи», прибывших спасать Натана. Хаос — это как раз то, что должно помочь моему исчезновению. Я далеко не трезв, но благодаря приливу адреналина мыслю четко.

Двигатели стихают, Девин открывает дверь. Я уже приготовил портфель и сумку, но изображаю тревогу за Натана.

— Дождитесь иммиграционную службу, — говорит Девин.

— Конечно.

В салон поднимается сотрудник ямайской иммиграционной службы с мрачной физиономией.

— Паспорт, пожалуйста, — обращается он ко мне. Я протягиваю ему паспорт, он смотрит в него и говорит: — Прошу покинуть самолет.

Я бегом спускаюсь по ступенькам. Другой сотрудник иммиграционной службы приказывает мне подождать. На борт поднимаются два медика, чтобы заняться Натаном. К трапу подъезжает задом «скорая», тут же машина полиции с включенной мигалкой, но без сирены. Я пячусь. Возникает спор, как извлечь пациента из самолета: у всех — медиков, сотрудников иммиграционной службы, полицейских — есть на сей счет собственное мнение. Носилки отвергаются, поэтому Натана просто выволакивают и сносят вниз на руках. Он почти не выказывает признаков жизни, и, весь он больше ста сорока фунтов, спасательная операция застопорилась бы. При его загрузке в «скорую» из самолета выносят спортивную сумку Натана, и сотрудник справляется у Девина, что это. Девин заверяет, что сумка принадлежит напившемуся пассажиру, и ее помещают в «скорую» вместе с ним.