Харви развернулся и зашагал прочь. Ратлидж почувствовал, как напряжение постепенно отпускает его, и рассеянно потер затылок.

Ему очень нужно кое-что сделать в доме, но ему мешает Рейчел. Сейчас гораздо важнее избегать ее. То, другое, может подождать.

День тянулся медленно; в Тревельян-Холле перебывала половина жителей Боркума, в том числе приходской священник; они давали показания Долишу, а потом уходили, странно подавленные. Какое-то время Ратлидж следил за ними с мыса. Он увидел, что в свой черед появился инспектор Харви, а затем ушел, качая головой. Может быть, Долиш рассказал начальнику больше, чем следовало? Может, показал вопросы, которые заготовил Ратлидж, и ответы местных жителей? Ратлидж надеялся, что Долиш все же этого не сделал. Харви не дурак; он сложит два и два и придет к нужному выводу. Хорошие полицейские, независимо от того, умны они или нет, обладают чутьем. Но невозможно понять, что предпримет Харви, когда поймет, в чем дело. Как он воспользуется полученными сведениями? В спешке можно развалить любое, даже самое идеальное, дело. А Харви наверняка хочется доказать всем, что на своей территории он главный и не намерен выполнять указания каких-то там чужаков из Лондона.

К ужину Ратлидж забрал протоколы из рук усталого констебля, которому не терпелось вернуться домой, к жене. Потом поднялся наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и осторожно вынул золотые вещицы из тайника в шкафу Оливии. Положил их себе на ладонь. Они тускло поблескивали, не ведая о крови и смерти.

Сами по себе вещи ни в чем не виноваты, с грустью подумал Ратлидж.

Внизу он в последний раз взглянул на портрет Розамунды и молча извинился перед ней за то, что по его воле совершилось сегодня в ее гостиной. Розамунда смотрела на него мечтательным взглядом и молчала.

Ратлидж вернулся в деревню один, погруженный в свои мысли.

Долиш сообщил, что Сейди не пришла, зато доктор Пенрит, медленно ковыляя под руку с дочерью, прибыл в Тревельян-Холл точно в назначенное время. Пришли и Уилкинс, и Мэри Отли. Позже кому-то придется допросить Сюзанну и ее мужа, а также Тома Чемберса, адвоката. В конце дня Ратлидж лично снял показания с Долиша и записал их, стараясь не смотреть констеблю в глаза.

Констебль был человеком умным; он вполне мог сообразить, чем он занимался весь день. Но насколько далеко он зайдет, соединяя кусочки головоломки? Ратлидж решил, что Долиш вполне способен понять многое, но не все целиком…

Проходя рощей, Ратлидж думал, как быть с Сейди. Известно ли ей, что такое показания, данные под присягой?

Значит, придется ему самому пойти к ней и надеяться, что голова у нее сегодня соображает как надо.

Проходя мимо домика Отли, он заметил, что кто-то стоит в тени у двери. Рейчел – следит за ним. Он догадывался о том, что ее раздирают противоречивые чувства, сковывает нерешительность. Но голоса она не подавала. Ратлидж спрашивал себя: о чем она думает сейчас? Что будет делать? Намерена ли она ждать? Женщины способны одновременно думать о нескольких делах. Там, где мужчина прежде всего видит долг, женщины больше озабочены эмоциями, переживаниями. Он давно понял: полицейский, который не обращает внимания на разницу между мужским и женским восприятием мира, обречен на неудачу.

Ратлидж остановился у дома миссис Трепол. Неожиданно хозяйка вышла на крыльцо и обратилась к нему:

– Инспектор Ратлидж!

Он открыл калитку и подошел почти к самому крыльцу, надеясь, что Рейчел их не услышит. Если у миссис Трепол возникли вопросы или сомнения, лучше не передавать их всем, кто находится в пределах слышимости.

Миссис Трепол кивнула ему и сказала:

– Наверное, вы хотите, чтобы я прибрала в Тревельян-Холле? Ведь сегодня там побывало столько народу! Нанесли грязи и в холл, и в гостиную…

– Будет очень мило с вашей стороны, – ответил Ратлидж. – Спасибо!

– Мисс Розамунда ни за что не допустила бы такого, – продолжала миссис Трепол, косвенно выражая свое неодобрение его поступком, который для нее был равносилен святотатству. Нельзя приглашать полдеревни в дом, к тому же принимать всех в парадной гостиной, усаживать в лучшее кресло под лучшим портретом хозяйки. Так совсем не было принято в то время, когда росли миссис Трепол и Розамунда Тревельян; обе они знали свое место – каждая свое.

– Знаю, – ответил Ратлидж, – но иногда по закону приходится делать то, что должно, и только потом заботиться о приличиях. По-моему, Розамунда порадовалась бы тому, что тоже принимает участие в восстановлении справедливости.

– Значит, вы восстанавливаете справедливость, сэр? – простодушно спросила миссис Трепол.

– Стараюсь. Во всяком случае, я хочу объяснить смерть Оливии Марлоу и Николаса Чейни. Все расставить по своим местам.

Миссис Трепол кивнула, как будто поняла, и тихо сказала:

– Спасибо, сэр. Я предпочла бы не думать о них плохо из-за того, что они сделали. Печальный они уготовили себе конец, вот что! Мне всегда делается не по себе, когда я вспоминаю, что они с собой сделали. Я не вижу в их поступке никакого смысла. Мы должны жить той жизнью, которая нам подарена, и ничего тут не поделаешь. Господь не дает нам выбора. Вот как говорит церковь. Страдание тоже по-своему учит.

– Да, иногда, – ответил Ратлидж, помня, сколько раз и его подмывало одним махом покончить со своими страданиями.