Шрифт:
– Почему она решила, что убила их? – Ратлидж слушал как завороженный, притворяясь, что пьет чай, и украдкой наблюдая за старухой в свете лампы.
– Почему решила, говорите? Я тоже долго думала о ее словах. Вот мисс Оливия уверяла, что все гораздо глубже. Ей казалось, что мистер Кормак был влюблен в мисс Розамунду. Конечно, говорить прямо никто не говорил, особенно при мисс Розамунде. Она улыбалась и говорила, что хорошо себя чувствует, просто пришла к выводу, что свадьба не стоит горя, которое наступает потом.
– Тогда как же она все-таки умерла?
– Очень странно, сэр. Однажды она сказала мисс Оливии: «Наверное, я попрошу Тома приехать на выходные. Мне нужно поговорить с ним. Обсудить юридические вопросы, а потом, когда все будет сделано, может быть, мы с ним поговорим и о другом». Я тогда была на лестнице, помогала мистеру Кормаку и мистеру Николасу передвинуть сундук с чердака – мистер Кормак хотел увезти его к себе в Лондон. И их голоса были очень слышны, потому что они разговаривали в гостиной. Потом вышла мисс Розамунда, посмотрела на меня, и лицо у нее сделалось такое грустное, что мне захотелось зареветь. Не знала я, что ее так расстроило, но глаза ее сразу выдавали. Стали холодными, как смерть. Записку, которую она оставила, нашла мисс Оливия и сожгла ее в камине.
– Записку?! Мне никто не сказал, что Розамунда написала предсмертную записку! – воскликнул пораженный Ратлидж.
Сейди тяжело, с усилием села и попросила его принести домашнего вина из шкафчика у раковины. Выпив полстакана и немного успокоившись, она продолжала:
– Нет, мисс Оливия ее сожгла, как я и сказала. Она была написана каракулями, которые с трудом можно было разобрать, и спрятана под подушкой. В записке было только имя. И призыв: берегитесь. Мисс Оливия сразу все поняла. Она еще больше побледнела и склонилась над телом матери в таком горе, что я не могла этого вынести. Я вышла из комнаты и позвала мистера Николаса. Больше о записке ни разу не говорили. Да мне и не нужно было ничего говорить. После того как гончие унесли бедняжку Ричарда, я много раз их слышала. Я знаю, кто подлил зелья в воду мисс Розамунды. Не она сама, ведь в ней было столько жизни и любви – она бы не запятнала себя грехом самоубийства! – Последние слова Сейди произнесла пылко, у нее даже щеки сердито зарумянились. Более сильным голосом она продолжала: – Близнецы тогда были еще маленькие, чтобы знать о таком; им сказали, что их мама ночью заболела и отравилась. А у мистера Чемберса… сердце было разбито. Он вел себя как вдовец, а не как семейный поверенный… К ней приходили гончие Гавриила; они нашептывали ей советы, что делать, они склонились над ней, когда она погрузилась в последний сон. А ведь мисс Розамунда знала, тогда уже знала, откуда грозит опасность!
– Опасность для нее?
– Да, и для мисс Оливии. Потому что, по правде говоря, потом мистер Кормак стал заигрывать с мисс Оливией. Раз не получилось стать Тревельяном одним способом, он задумал получить свое по-другому. Только мисс Розамунда ни за что не вышла бы за него. Да и он не мог просить руки мисс Оливии после того, как добивался руки ее матери… тогда все выплыло бы наружу! Она и мистеру Чемберсу все рассказала бы – вот он удивился бы! Так что мисс Розамунда долго горевала и не спала ночей. А он… попал в переплет и решил облегчить себе жизнь: лишить дом света. Мисс Розамунда пользовалась любыми предлогами, лишь бы избавиться от мистера Чемберса. Но мистер Чемберс не испугался; он по-прежнему всем сердцем хотел жениться на ней. Надо ему было поговорить по душам с мисс Оливией; думаю, ему она бы призналась в том, что ее тревожило. Но после смерти мисс Розамунды мистер Чемберс так глубоко погрузился в собственное горе, что до него было не достучаться. После похорон мисс Оливия сказала всем, что ночью ее матери стало плохо. Мистер Смедли любил всю семью; он и слышать не желал о самоубийстве. И мистер Пенрит тоже. Он сказал, что руки у мисс Розамунды дрожали, она страдала от бессонницы, и ей, мол, легко было совершить трагическую ошибку. Вместо того чтобы разбудить кого-то из слуг, она налила себе лекарство сама… Мисс Розамунда всегда заботилась о других; все и поверили, что ее смерть – несчастный случай. И ее убийца обрадовался: опять выйдет сухим из воды! Кто стал бы подозревать убийство? Тем более что записку мисс Оливия сожгла…
– Но если ее убили…
Сейди посмотрела на него с жалостью:
– В свое время я обряжала половину жителей нашей деревни. Кто-то умер от несчастного случая, от болезни, от разбитого сердца… да, смерть – обычное дело. Иногда у нас и убийства случались. Доктор Пенрит свое дело знал, умел отыскивать иголку в стоге сена. В деревне ничего не утаишь; скоро все выплывало наружу, и сразу было известно, чья тут поработала рука: мужа, любовника, ревнивой соседки. В Тревельян-Холле все было по-другому. Там все любили мисс Розамунду всем сердцем. Мисс Оливия понимала, что ей никто не поверит. А он всегда действовал умно и осторожно. Не оставлял никаких следов! Зато потом мисс Оливия и мистер Николас вычеркнули детей мистера Брайана из своих завещаний. Мисс Сюзанна и мистер Стивен не получали дом, а деньги были помещены в доверительный фонд. Как бы долго и громко ни завывал пес, их крови он требовать не мог. Зато он в конце концов явился за ней самой – из-за стихов. И потом, у него появились деньги, и он мог поступать как ему заблагорассудится. Мисс Оливия слишком много знала. А еще он решил жениться. В завещании появилось новое условие: если Кормак Фицхью когда-нибудь решит поселиться в Тревельян-Холле, он ни за что не должен жениться. Мистер Чемберс думал: условие появилось потому, что мисс Оливия любила мистера Кормака и не хотела, чтобы он привозил в Тревельян-Холл жену. Но она сказала: здесь ее дом, она поступит с ним как ей захочется, и никто ее не остановит. Так оно и вышло. А мистер Кормак так и не женился. Но он все-таки будет жить в Тревельян-Холле, и я от всей души надеюсь, что гончие найдут его там, в темноте, когда неоткуда будет ждать помощи!
Сейди заплакала; слезы бежали по ее белому, морщинистому лицу, образуя уродливые бороздки, скапливаясь в морщинах и не находя выхода.
Ратлидж тяжело дышал; его распирала черная, бессловесная ярость. Он подал старухе платок. Она кивнула с благодарностью, почти ничего не видя от слез. Затем Сейди осторожно промокнула лицо, и у Ратлиджа защемило сердце, потому что она плакала не по себе. Она по-прежнему плакала не по себе.
Глава 26
После долгого молчания Ратлидж спросил:
– Почему Оливия решила умереть? И почему Николас умер вместе с ней?
Сейди покачала головой:
– Если бы она хотела, чтобы вы знали, она бы вам сказала. В стихах. Так или иначе.
А ведь она и сказала – помоги ему Бог!
– Сейчас мне гораздо важнее выяснить другое. Говорила ли она что-то вам? – хрипло спросил Ратлидж.
– Ей не нужно было ничего говорить. Пусть я старая, слабая и толку от меня никакого, но когда-то я была еще ого-го, и сердце у меня не железное. Я все поняла и без слов!
– Кормак был влюблен в Оливию?
– По-моему, нет. Зато он ее смертельно боялся. Только ее он и боялся, и суеверия тут ни при чем! Мисс Оливия говорила, что он не верит в Бога, зато понимает: если умрет она, настанет конец и ему.
Впервые за долгое время Хэмиш ожил и заговорил так ясно, будто с самого начала сидел вместе с ними за столом. А может быть, из-за напряжения, которое держало его, как в тисках, сам Ратлидж произнес что-то вслух? Потом он уже ни в чем не был уверен.