— Эй, Хол, подумай, может, кроме как служить украшением и портить Роперу настроение, она сгодится еще на что-нибудь? Я голоден, и, если она тоже хочет есть, пусть поработает.

Взглянув на измученное лицо Ганны, Труэтт тихо произнес:

— Я отдам ей свою долю.

— Э, нет, так не пойдет. Кто не работает, тот не ест. Черт возьми, малыш, мы все устали. А, как ты помнишь, у меня не было особого желания брать с собой эту девчонку.

Ганна заволновалась, увидев, что Труэтт настроен воинственно и в любой момент может снова возникнуть ссора.

— Нет, нет, не надо, — сказала она, дотрагиваясь рукой до Труэтта. — Он прав. Я буду готовить.

Стилман осклабился:

— Видишь? У нее больше здравого смысла, чем у тебя, малыш.

— И все равно несправедливо заставлять ее, такую хрупкую, работать, — пробормотал Труэтт. Переведя взгляд с насмешливого лица Стилмана на Ганну, его глаза смягчились, в них появилось тепло. — Она такая красивая, как цветок, — с нежностью в голосе сказал Труэтт и покраснел, когда Стилман рассмеялся.

— Как цветок? Что это нас потянуло на лирику?

Ропер медленно поднялся:

— Эта женщина должна исчезнуть, — решительно сказал он. — Она принесет нам беду. Она уже превратила Труэтта в идиота. У меня снова возникло это мое шестое чувство, а оно никогда не подводит.

— Ты уверен, что это предчувствие, а не просто ворчание, Ропер? — огрызнулся Труэтт. — Последнее время ты в этом преуспел.

— Да? Кстати, я еще кое-что умею, — прорычал Ропер. Его рука метнулась к кобуре, и Ганна вскочила на ноги.

— Нет! Пожалуйста, не надо ссориться! Я… я приготовлю или сделаю все, что вы пожелаете. Не надо больше ссориться!

— Ну и красотка! — вставил Стилман с ликующим смешком. — Она не хочет, чтобы вы, мальчики, ссорились!

— Может быть, она неравнодушна к Труэтту и не хочет, чтобы ему кто-нибудь сделал больно, — заметил Ропер. Он покачался на каблуках и заметил, что глаза Труэтта обращены к Ганне. — Да, я думаю, что и он тоже. Интересно будет посмотреть, как скоро она сбежит от него…

— Я сказал тебе! — разозлился Труэтт. — Я позабочусь о ней!

Рука Ропера снова потянулась к пистолету.

— Нет нужды. Отойди от нее, Труэтт, или я застрелю тебя вместе с ней, — сказал он с твердым спокойствием.

Дикий рев вырвался из груди Труэтта, но он не двинулся с места. Пистолет в руке Ропера медленно поднимался; его мушка была направлена на грудь Ганны.

— Опусти пистолет, — сквозь зубы сказал Труэтт.

— Нет. Она умрет. Я устал слушать твои глупости и также не хочу слушать дурацкие проповеди этой девчонки. — Он усмехнулся, на скулах заходили желваки, и шрам стал извиваться, словно ожил. — Я уже достаточно наслушался их в тот первый день, когда мы положили глаз на нее. Если бы я знал тогда, что такое случится, я бы тогда еще убил ее на месте!

Оцепенев от страха, Ганна смотрела на стоявших у костра людей. Это было больше похоже на театральную постановку в Сент-Луисе. Такое не могло с ней произойти, ее жизнь или смерть обсуждали, словно она была цыпленком, предназначенным для воскресного обеда. Она ждала, что вот-вот опустится занавес и люди в униформе выйдут и сообщат о конце спектакля.

Эти мысли были прерваны выстрелом. Пуля рикошетом отскочила от пола пещеры.

Стилман нырнул в укрытие за обломок скалы, который Ганна не заметила раньше, а Труэтт подскочил к ней. Его руки обвились вокруг Ганны, и он упал вместе с ней в прыжке на пол, прикрывая ее собой. Она была так напугана, что не сразу поняла: Ропер даже не пытался спрятаться. Он резко осел на пол, держась одной рукой за грудь, со странным выражением лица. Стилман крикнул ему, чтобы тот ушел в укрытие:

— Ради Бога! Ропер! Пригнись!

Ропер медленно повернул голову, словно это стоило ему больших усилий, и усмешка искривила его рот:

— Слишком поздно, — пробормотал он. И вдруг Ганна увидела темно-красное пятно на его груди, быстро расползающееся. Он слегка, как бы осуждая, пожал плечами. — Я же говорил, что это роковая женщина…

Выстрелы последовали один за другим. Труэтт прижал ее голову. Металлический сундук громко загудел, когда пуля попала в его боковину.

— Откуда хоть они сыпятся? — прокричал Стилман Труэтту, и Ганна почувствовала, как тот пожал плечами.

— Не знаю, но откуда-то совсем рядом. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Одна и та же мысль пришла всем троим одновременно: Крид Браттон.

А Лэйн Ропер уже ни о чем не думал, его уже не волновало, кто его убил. Он сидел прямо, локтями уперевшись в колени, его глаза уставились прямо перед собой. Ганну передернуло, и она отвернулась. Ей было жаль его, несмотря на то, что он хотел ее убить. Но не это было главным: ей была ненавистна сама смерть. Уход из жизни никогда не был приятным моментом, но безжалостное, грубое насилие лишает человека достоинства и делает его беззащитным.