— Не в этом дело, Сэм.

— Думаю, я все понимаю. Кроме одной веши.

— Какой же?

— Ты не католичка и не можешь пойти в монахини.

Она улыбнулась:

— Ты считаешь, что евангельская христианка не может посвятить жизнь Господу?

— Вероятно, так, но только это лишнее.

Она рассмеялась:

— Надеюсь, что нет.

Наверное, когда-нибудь она выйдет замуж, но не сейчас. Богу это не угодно. И ее это устраивало.

Теперь, когда границы были обозначены, Сэм остался у Энни до вечера. Они говорили о бабушке Лиоте, о жизни, о саде и о том, что Энни планировала сделать в доме.

Когда Сэм уходил, он задержался в дверях и печально улыбнулся.

— Нужно было хватать тебя, когда тебе было пятнадцать лет и ты была без памяти влюблена в меня. Я упустил свой шанс.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Приходил Корбан и снова помогал переносить коробки с чердака. Она спросила у него, есть ли шанс, что он снова станет жить вместе с Рут, и он ответил, что это невозможно. А потом он сломался и расплакался. Обеспокоенная Энни присела рядом с ним на диван и выслушала, какое горе переполняло его: Рут убила их ребенка. Энни всплакнула с ним и заговорила о Господе и прощении, только он не поддержал этот разговор. Он желал, чтобы Рут Колдуэлл вечно горела в адском огне. И чем жарче будет пламя, тем лучше для него.

— Мы все грешим, Корбан.

— Да, но не настолько, насколько согрешила она. Какая женщина убьет своего ребенка?

— Для Бога нет никакой разницы между сделавшей аборт Рут и тобой, желающим ей гореть в аду. — Энни увидела, как вспыхнули его глаза. Она хотела, чтобы он понял ее правильно. — И я ничем вас не лучше, потому что позволила горечи поселиться в моей душе. Грех всегда грех, Корбан. Он не может быть большим или маленьким. В глазах Господа все грешники одинаковы. Если ты не раскаешься, грех встанет между тобой и Господом. Вот поэтому нам нужен Иисус, Который дарит нам искупление.

На этом она остановилась. Корбан сказал, что прослушал курс философии, и она уловила гневные нотки в его голосе. Он сказал, что знает все про христианство, что просит у нее прошения, но считает полной чушью все эти рассуждения про Иисуса, умершего за грехи человеческие. Слишком уж просто. Рассчитано на людей, которые окончательно запутались и не знают, что делать. Но если человек запутал свою жизнь, то он сам должен за это страдать. Корбан встал, извинился за то, что разревелся, как нюня, и ушел прежде, чем она нашлась что сказать. Энни смотрела с болью в сердце на его отъезжавшую машину, понимая, что когда она произнесла слово грех, он еше не был готов услышать Благую весть. Она видела, каким непроницаемым стал его взгляд. Между ними как будто выросла стена. Иначе он не ушел бы так быстро.

Энни не ждала, что после этого разговора Корбан появится снова. Но через три недели, в среду утром, он приехал. Она стояла на стремянке, держа в руках шлифовальную машинку, и счищала с карниза облупившуюся краску. Он крикнул, желая привлечь ее внимание.

Она выключила машинку, подняла защитные очки и опустила маску, закрывавшую рот и нос.

— А, привет, незнакомец! — Она улыбнулась. — Пришел помочь?

— Именно так. У меня как раз свободное время.

Она поймала его на слове и заставила работать.

Нора с ужасом ожидала приближения Пасхи.

Она буквально заболела от дурных предчувствий, после того как Энн-Линн сообщила ей по телефону, что собирается «открыть сад Лиоты для гостей», чтобы отпраздновать Христово Воскресение. Она не знала, сможет ли снова войти в дом, где все напоминает о матери. Но она не видела никакой возможности отклонить приглашение Энн-Линн и при этом не нанести ей смертельной обиды. Она не может снова лишиться дочери. Только недавно они начали разговаривать, разговаривать доверительно, как мать и дочь.

После смерти матери Нора ощутила, что в ней как будто что-то надломилось. Она винила себя за то, что столько лет плохо обращалась с матерью. К тяжелому чувству вины добавился стыд за то, что она была связана узами кровного родства с теми, кто принимал участие в уничтожении евреев и христиан в годы Второй мировой войны. И чем больше она думала об этом, тем больше уходила в себя, тем больше сочувствовала своим матери и отцу.

Что будут думать обо мне люди, если узнают об этом?

Она даже с Фредом не заговаривала на эту тему. Когда он сам предложил ей пригласить священника и покаяться, она категорически отказалась. Нет, она никогда не решится обратиться к пастору Берни за помощью. Во время своего последнего визита она сказала ему ужасные вещи. Хотя если она извинится… Но зачем ему слушать? Получалось, куда бы она ни взглянула, везде видела людей, которых она обидела. Ей очень хотелось все исправить, но она боялась, что никто больше не захочет иметь с ней дела. А если и захочет, то не поверит в ее искренность.