Странная эта Верочка. Я совсем не знаю её. Ребёнок она или девушка? Рука моя ещё горела от прикосновения её руки, и мне было стыдно и сладко. Я прижимал камелию к сердцу. Оно билось, всё билось.

На полутоне Верочка оборвала игру и возвратилась на прежнее место так же торопливо, как оставила его.

Грудь её высоко поднималась и опускалась. А на ресницах дрожали слёзы.

Дядя кашлянул. Я вздрогнул от безотчётного ужаса. Мрачно посмотрел я в его сторону, и молодая девушка, испугавшись или этого кашля, или моего взгляда, тоскливо промолвила:

– Проснулся… Ты проснулся, папа?

Торопливая улыбка мелькнула на её лице, она бросилась к дяде.

Я поднялся.

– Я не спал, ma petite [моя малышка – фр.], – отвечал Сергей Ипполитович зевнув.

Наступило молчание.

– Нельзя спать, когда над самым ухом эта полька… – продолжал он.

– Папа, вчера ты отлично спал под неё!

Он усмехнулся.

– Александр! Фрак у тебя есть? – вдруг спросил он. И не дожидаясь ответа, пояснил. – О фраке я спрашиваю потому, что тогда… Верочка взяла бы тебя в собрание… Не правда ли, Верочка?

Верочка посмотрела на меня. Она сидела на ручке того кресла, где полулежал Сергей Ипполитович, и глаза её были уже сухи.

– У меня нет с собой ни фрака, ни сюртука, – ответил я потупляясь.

– Жаль, мой друг, – сказал дядя. – Собрание – согласись сам. Мне нездоровится, – он потёр колено и поморщился, – я с удовольствием остался бы дома, а ты, в самом деле, поехал бы с Верочкой…

Что-то вроде благодарного чувства шевельнулось во мне.

– Вы сели бы в карету, – продолжал дядя, морщась ещё сильнее, – и потом в собрании ты вёл бы Верочку под руку… Вообще берёг бы её… Конечно, ты сделал бы это охотно, – я очень рад, что ты искренно её любишь…

На душе у меня светлело.

– Натанцевавшись с нею вволю, ты покормил бы её… В собрании хороший буфет, а Верочка не прочь полакомиться… Все любовались бы на вас и говорили: «Вот парочка!»

– Дядя! – воскликнул я.

– Светом ты привёз бы её домой…

– Дядя!

– Но, – тут он сделал остановку, – фрака у тебя нет. Вместо фрака, какой-то фантастический костюм: синяя жакетка, под жакеткой – красная блуза. Ты не кавалер, ты на нигилиста похож. Куда же тебе ехать в собрание!

Я понурил голову.

– Оно хоть и либеральное теперь время, а всё же… за кого Верочку примут! Да и не пустят тебя!

«Фрак сейчас можно купить!» – подумал я, и тут же вспомнил, что на это у меня не хватить денег.

– И к тому же, – продолжал дядя, – мне самому захотелось ехать. Колено перестало…

Я ждал, что Верочка грустно взглянет на меня; но она чмокнула дядю в лоб. Я покраснел и сказал:

– В самом деле, Верочке я не пара… Я не танцор.

– Э! Значит, будь даже у тебя фрак, ты не повёз бы Верочку в собрание! – подхватил дядя. – А я, брат, полагал, что ты её любишь…

Он насмешливо взглянул на меня… Достаточно было этого взгляда, как раз как на том портрете, который я растоптал, чтобы ненависть к дяде проснулась во мне снова.

Точно туча повисла над нами, и я ждал, что вот-вот грянет гром, пронижет молния напряжённый электрический воздух, и кто-нибудь из нас – или я, или дядя – падёт, сражённый, униженный, оттёртый. Возле Верочки нам двоим стало тесно. Видно было, что и дядя это понимает. Да и Верочка, хоть она не знала, что делается во мне, чуяла что-то тревожное. Глаза её останавливались то на мне, то на дяде, и несколько раз выбегала она из комнаты, сейчас же опять возвращаясь, как бы из опасения, не случилось ли уже между нами что-нибудь. Мы, однако, вели себя сдержанно. Дядя острил, но был усиленно любезен со мною; я отмалчивался, придумывая, чем бы, в свою очередь, допечь его.

За чаем, который разливала Верочка в узенькой столовой, я сказал:

– Дядя, как вы думаете, зачем я приехал сюда?

Он пожал плечами.

– Я никогда не был оракулом и не умею отгадывать намерений молодых людей.

– Ну, однако же?

– К делу, Александр, к делу!

– Я приехал повидаться с вами, – проговорил я, откидываясь на спинку стула и стараясь в упор глядеть на дядю.

– Благодарю тебя за нежные чувства…

Он бросил на меня нестерпимо острый словно металлический взгляд; я не выдержал и потупился.

– Я приехал, – начал я дрогнувшим голосом, – попросить у вас выдела моих капиталов и… и… отчёта.

Он нахмурился.

– Выдела? Отчёта?

– Да… Пора… Я уж совершеннолетний… Мне не хотелось бы зависеть даже от вас…

– Несмотря на всю любовь твою ко мне, – докончил дядя. – Хорошо. Но как это ты вдруг решился? В такое время?.. Впрочем, твоё дело.

Он замолчал и энергично ломал сухарики, которые потом хрустели на его зубах как песок. Пальцы его дрожали. А я ликовал.

Когда чай был отпит, он взял меня за талию и мягко проговорил: